«Иди и свято выполняй свой долг: учи матросов вере святой»

 

Созонт Сингх — кандидат исторических наук, научный сотрудник Отдела новейшей истории Русской Православной Церкви ПСТГУ, исследователь военной и церковной истории Российской империи, автор научных публикаций и популярных очерков. Специализируется на истории флотского духовенства, взаимодействии армии и Церкви, а также на отдельных эпизодах военно-морской истории России.

 

— Созонт Сукхдевович, в прошлом году вышла Ваша фундаментальная монография «Крест и Андреевский стяг. Судовые священники Российской империи на рубеже XIX–XX веков». Тема флотского духовенства долгое время оставалась на периферии как церковной, так и военно-морской истории, а в советское время и вовсе была под негласным запретом. Что побудило Вас взяться за эту тему?

— Тема выбрана мною не случайно. Я искал сюжет, который объединил бы все мои компетенции. Когда в 2016 году я взялся за неё, у меня уже было образование по специальности «эксплуатация флота и управление морским и речным транспортом», а также музыкальное (хоровое) образование — с 2000 года я пою на клиросе, с 2015 — регентую. Тогда же я учился на историческом факультете ПСТГУ и параллельно получал богословское образование. Кроме того, тема была малоизучена: у тех, кто брался за неё, часто не хватало нужных знаний. Например, морской офицер, искренне верующий, пишет о флотском духовенстве с пылкостью, но не всегда понимает исторический контекст и не очень умеет работать с источниками XIX века. Или исследователь с богословской подготовкой и исторической методологией, но он совершенно не представляет, как устроен корабль и что такое морская служба. Читая такие работы, я понял, что эта тема буквально создана для меня. Мне было особенно интересно работать с большим массивом морских документов — я ведь во многом специализируюсь на флотской истории, — а ещё изучать певческую морскую традицию, поскольку почти сразу мне встретились материалы об организации хоров на кораблях.

 

 

— С какими основными сложностями Вам пришлось столкнуться при работе над книгой и какие архивные находки стали для Вас самого настоящей неожиданностью?

— Когда берёшься за малоизученную тему, возникает ощущение, словно ты оказался в подземелье незнакомого замка, в руках у тебя лишь свечка, и ты не знаешь ни размеров помещения, ни что тебя ждёт. Вопросов много, они цепляются друг за друга, а ответов почти нет, и поначалу кажется, что ничего не получится. Но потом вспоминаешь университетскую школу и начинаешь методично работать с библиотеками, а затем с архивами. И вот именно системное изучение источников позволяет постепенно зажигать свечу за свечой, и ты видишь, куда идёшь. Самое увлекательное — что на редкой теме можно совершить множество открытий, порой одно за другим. Это невероятно мотивирует, появляется настоящий исследовательский азарт. И когда спустя годы удаётся разобраться в теме, возникает желание снова взяться за что-то сложное. Кстати, поэтому я сейчас занялся редчайшей темой — взаимоотношениями Церкви и пиратов Карибского моря: там тоже масса неизученных вопросов, от религиозной жизни пиратов до антипиратского богословия. Но это мы отвлеклись.

За десять лет работы в архивах — Российском государственном архиве Военно‑Морского Флота, Российском государственном историческом архиве, Отдел рукописей Российской национальной библиотеки, Российском государственном военно‑историческом архиве, Государственном архиве Российской Федерации, Российском государственном архиве древних актов и других — мне удалось найти множество важных источников. Но расскажу о самом неожиданном открытии. В РГА ВМФ, среди «рапортов и донесений дипломатических представителей за границей», хранится уникальный документ. Летом 1913 года южноамериканский епископ Григорий Игнатий Ромеро, окормлявший аргентинский флот, обратился в МИД Российской империи с вопросами о нашем флотском духовенстве. Министерство перенаправило запрос в Морское ведомство, и там подготовили развёрнутый ответ. Один из пунктов звучал так: «Приравнены ли начальник военно-морского духовенства и военно-морские духовники к каким-нибудь военным или гражданским чинам?». Ответ звучал так: «Как протопресвитер, так и священники на судах не приравнены ни к военным, ни к гражданским чинам, но в отношении некоторых видов довольствия и прав на награды они сравниваются с военными чинами. Протопресвитер — с генералами, благочинные — со штаб-офицерами, а судовые священники — с обер-офицерами». То есть судовой священник не только не являлся офицером, но и даже не был к нему приравнен — лишь сравнивается в некоторых частных вопросах. Это важнейшее свидетельство, потому что у нас традиционно считалось (по аналогии с Западом), что флотские священники имели офицерский статус. Читая источники, я и раньше видел, что это не так, но нигде не было чёткой формулировки. И вот этот официальный документ Морского ведомства стал прямым доказательством моей гипотезы.

 

— А какой же тогда был статус у судового священника?

— Статус судового священника можно считать неопределённым. С одной стороны, он имел привилегии, сближавшие его с офицерами. Но офицеры не считали его равным себе. Причина этого во многом лежала в двух вещах: в недостаточной общей образованности, которая была характерна для значительной части командированных на флот клириков, и в неустроенном материальном положении — священнику не выделяли денег на питание, и он фактически обедал в кают-компании за счёт офицеров. Личный состав флота был жёстко разделён на офицеров и нижних чинов, но священник оказывался чужим для обеих групп: он обедал с офицерами и получал жалованье, во много раз превышавшее матросское, а потому не мог быть ровней ни тем, ни другим. Наконец, он был прежде всего священнослужителем, и отношение к нему в корабельном обществе во многом повторяло отношение к приходскому батюшке на берегу — тот, к сожалению, к концу XIX века сильно утратил авторитет в глазах паствы.

 

Кроме меня, отец Пахом крепко сдружился с лейтенантом Подперечицыным. Этот лейтенант, как только увидел батюшку в кают-компании, сейчас же подошел к нему под благословение и облобызал его руку. И каждый день он так поступал при встрече с ним. В кают-компании, как принято вообще, все офицеры называют священника на «ты». Подперечицын же обращается к нему на «вы». В свободное время они всегда сидят вместе и разговаривают о церкви, постах, о святых мучениках. Подперечицын часто заходит к батюшке в его каюту.

Отец Пахом с умилением отзывается о нем:

— Благочестивый офицер. В таких ожиревших телесах, а какая возвышенная душа! Вот образец настоящего христианина. От него, вероятно, никто не слышал ни одного скверного слова. И веру православную блюдет, и священное писание знает, и церковь чтит лучше многих монахов.

Я в душе смеюсь над похвалами батюшки, но не хочется подрывать его доверие к этому лейтенанту. Думаю, что дальше будет? А дальше получилось что-то непонятное. Приносит Подперечицын книгу корпусного священника «Моряк-христианин» и давай отца Пахома уговаривать проповеди произносить. Для команды это будет большая польза. Но тот начал возражать:

— Да что вы… Я еще никогда не говорил проповеди. Боюсь запутаться в мыслях…

А.С. Новиков-Прибой. «Капитан первого ранга»

 

— А почему на флот отправляли малообразованных священников? Разве не было в России достаточно образованного духовенства?

— Всё началось с давней традиции: с петровских времён на корабли старались назначать не женатое белое духовенство, а монахов. Логика была понятной: корабль в плавании становится изолированным миром, и отрывать многодетного приходского священника от прихода и семьи на долгие месяцы, а то и годы было нецелесообразно. Так сложилось устойчивое представление, что корабельный священник — это обязательно монах. Отсюда появилась формулировка «судовые иеромонахи», которую часто применяли ко всем флотским священникам, хотя среди них могли быть и представители белого духовенства, хоть и нечасто.

Но с чёрным духовенством возникла проблема. Монахами часто становились простые крестьяне или мещане, для которых монастырь был своего рода социальным лифтом, и систематического образования они зачастую не получали. Это хорошо видно по послужным спискам корабельных священников, где в графе «образование» нередко стоял прочерк. При этом епархиальное начальство предпочитало отправлять на флот тех, кого могло выделить без существенного ущерба для приходской жизни: расставаться с ценными кадрами никто не хотел. Особенно остро эта проблема проявилась с приходом на флот пара. Происходило быстрое развитие военно-морской техники, офицеры и матросы получали специальную техническую подготовку, а священники — нет. И на сложнейшие современные корабли попадали люди, которые совершенно не понимали специфики морской службы и устройства кораблей. Рекомендую читателям попасть на экскурсию в машинное отделение «Авроры» и вживую увидеть механизмы той эпохи. Даже для нас, современных людей, особенно если мы не инженеры, там всё будет сложно и не понятно. А что уж говорить о монахах, прибывших из провинциальных монастырей в XIX — начале XX века.

 

Морское начальство и протопресвитер неоднократно жаловались в Синод, прося присылать на суда «благонадёжных» и образованных пастырей. Синод издавал специальные циркуляры, требуя от епархий подбирать иеромонахов с добрым поведением и способностями к проповеди. Однако эти указы почти не работали, потому что во многих монастырях элементарно могло не найтись нужного количества грамотных монахов. В архиве мне попалась переписка за 1907 год, где на просьбу прислать на корабль образованного священника настоятель одного монастыря честно ответил: «вполне интеллигентного служителя в обители нет». Но была и скрытая причина, почему такое положение дел терпели десятилетиями: оно было невероятно выгодно казне. Монахам платили лишь скромное довольствие во время самого плавания, а по возвращении на берег они просто уходили обратно в монастырь, то есть расходы на них были минимальны. Эта огромная экономия долгое время перевешивала в глазах начальства все издержки. В свою очередь образованные священники редко шли на флот — да, были случаи, когда клирики мечтали о морской службе, но это не было распространённой практикой. В общем, требовалась реформа, которая была проведена слишком поздно. Но о ней предлагаю поговорить в конце, а пока, наверное, стоит остановиться на институте флотского духовенства.

 

— Да. Как вообще был устроен институт флотского духовенства в Российской империи? Как много священнослужителей к нему относилось одновременно? Каким кораблям полагались священники? Или священник был один на эскадру? Как была устроена церковь на корабле, где она располагалась?

— Институт флотского духовенства в Российской империи представлял собой особую церковную структуру, действовавшую внутри военно-морского ведомства. Его возникновение относится ещё к петровской эпохе, однако к концу XIX — началу XX века система приобрела вполне завершённый вид. Во главе всего военного и морского духовенства стоял протопресвитер — главный священнослужитель армии и флота. Ему подчинялись все военные и морские священники страны. На уровне отдельных флотов, эскадр и отрядов кораблей действовали благочинные — старшие священники, которые выступали посредниками между духовенством и высшим церковным руководством. Непосредственно на кораблях служили судовые священники.

Причём назначались они не на каждый корабль. В начале XX века священники полагались всем кораблям 1-го ранга, отдельным кораблям 2-го ранга, госпитальным и некоторым учебным судам, военным транспортам, императорским яхтам, а также части пароходов Добровольного флота (прим. ред. — судоходное общество, основанное в 1878 году на добровольные пожертвования; в мирное время пароходы ДФ осуществляли грузопассажирские перевозки, а в военное использовались в качестве транспортов и вспомогательных крейсеров).

При этом положение судового священника было довольно своеобразным. В вопросах церковной жизни он подчинялся священноначалию, однако во всех остальных делах находился в подчинении у корабельного командования. Такая двойственная система нередко приводила к конфликтам, поскольку на практике распоряжения командира корабля зачастую оказывались важнее указаний церковного руководства: оно далеко, а командир прямо здесь и не терпит отклонений от своих приказов.

Численность флотского духовенства была сравнительно невелика — на рубеже XIX–XX веков она составляла примерно 40 человек на весь Российский императорский флот. Наличие судовой церкви напрямую зависело от присутствия на корабле священника. Если клирик не назначался, то не было и корабельного храма.

На кораблях не существовало отдельного храмового помещения. Судовая церковь — это, как правило, складной иконостас и комплект богослужебной утвари. Перед службой всё необходимое собиралось и устанавливалось в специально выделенной части корабля, а после окончания богослужения убиралось. То есть корабельный храм был не постоянным помещением, а временно создаваемым церковным пространством. Богослужения чаще всего совершались на батарейной или жилой палубе. Участок корабля, где устанавливался иконостас и проходила служба, назывался церковной палубой. Сам иконостас состоял из деревянных конструкций с иконами и мог сравнительно быстро собираться и разбираться. Между плаваниями всё церковное имущество хранилось на береговых складах Морского ведомства, а во время походов размещалось либо в специальной ризнице, либо в каюте священника. Священные сосуды для совершения литургии всегда находились под непосредственным наблюдением самого священнослужителя.

 

 

— Кто помогал судовому священнику при совершении богослужения? Как обстояло дело с церковным пением?

— Одной из главных проблем флотского духовенства было отсутствие штатных помощников. В отличие от приходских храмов, где священнику помогали псаломщики и другие церковнослужители, на кораблях таких должностей не существовало. Судовой священник должен был либо выполнять всю подготовительную работу самостоятельно, либо искать доброхотов среди моряков. А поскольку священник не может одновременно выполнять и свои священнические функции, и функции алтарника, чтеца и певца, помощь ему была совершенно необходима.

Кроме того, подготовка к богослужению требовала серьёзных усилий: нужно было собрать разборный иконостас, перенести утварь, подготовить место, организовать хор и подобрать чтецов — и всё это в условиях жёсткого корабельного распорядка и крайне ограниченного времени.

Для помощи священнику приказом командира назначались два нижних чина — ктитор (из офицеров) и церковник (из нижних чинов). Они не становились при этом выделенными алтарниками или пономарями, а оставались моряками, которые помимо основных обязанностей выполняли церковные функции. Особенно важную роль играл церковник: он следил за имуществом, помогал священнику во время богослужения и готовил судовую церковь к службе.

Однако этого было недостаточно, поэтому вокруг священника обычно формировался актив из матросов и унтер-офицеров. Эти люди продавали свечи, прислуживали в алтаре, читали богослужебные тексты и участвовали в пении. Нередко именно унтер-офицеры становились наиболее надёжными помощниками, хотя встречались корабли, где все подобные обязанности выполняли простые матросы. Для такой деятельности требовалась предварительная подготовка: будущих чтецов и певчих нужно было обучать и регулярно проводить с ними репетиции.

 

 

Особое место в религиозной жизни корабля занимал хор. Если на корабле не было подготовленных певцов, священник должен был самостоятельно их обучить и при содействии начальства сформировать хор.

Корабельный хор выполнял не только богослужебные функции — его пение рассматривалось как важное средство воздействия на моряков. Современники отмечали, что именно красота и стройность пения способны привлечь людей к богослужению и вызвать интерес к церковной жизни. В дальних плаваниях хор становился ещё и своеобразным представителем Русской Православной Церкви за границей. Певчие участвовали в богослужениях в зарубежных храмах и миссиях, встречали архиереев, а иногда вместе со священником приглашались на другие корабли, где собственного духовенства не было. В особо торжественных случаях создавались даже сводные хоры из певчих нескольких кораблей.

Вместе с тем организация хора была непростой. Певчим приходилось совмещать участие в богослужениях с повседневной службой, вахтами и многочисленными обязанностями. Для поддержания качественного пения требовались постоянные спевки и репетиции, что было сложно организовать в условиях дальнего плавания. К тому же далеко не все офицеры проявляли интерес к пению и готовы были помогать священнику. И не всегда удавалось найти среди моряков нужное количество людей с должными вокальными данными.

Несмотря на все сложности, церковное пение оставалось одной из самых ярких сторон религиозной жизни на флоте. Богослужения нередко проходили под открытым небом, прямо в море, и современники вспоминали, что звучание хора среди бескрайних просторов производило на участников (а во время стоянки в порту — и на зрителей) особенно сильное впечатление. Вообще можно сказать, что пение — визитная карточка русского флота. Существовала традиция петь утренние и вечерние молитвы, и пели вместе все моряки — сотни, а на кораблях 1 ранга — более тысячи человек. Такое мощное мужское пение, особенно в странах с иной музыкальной традицией, поражало современников. Один из журналистов начала XX века писал: «Только тот, кому довелось слышать вечернюю молитву на русских военных судах, только он знает, как в вечерней тишине величественно льются звуки из полной груди сотен молодых людей этого стройного хора: “Отче наш, иже еси на небесех”». Для многих моряков пение становилось не только частью богослужения, но и напоминанием о родине, доме, о жизни, оставшейся далеко за горизонтом.

 

 

— В этом году мы отмечаем 25-летие прославления святого праведного воина Феодора Ушакова. Фёдор Фёдорович был адмиралом, но его глубокая духовная жизнь и высокая религиозность широко известны. Какова была религиозная жизнь моряков на кораблях, которые находились под его командованием и что известно о его взаимодействии с флотским духовенством?

— Фёдор Фёдорович Ушаков, безусловно, выдающийся флотоводец и человек подлинной духовной жизни. Однако, вопреки распространённому мнению, он не вводил никаких нововведений в религиозную жизнь моряков или служение духовенства на флоте. Некоторые даже приписывают ему изобретение судовых церквей, но это не так. Надо понимать, что, несмотря на свою глубокую религиозность, Фёдор Фёдорович был, если так можно выразиться, военным эстетом. Он придерживался принципа, что в морской службе всё должно быть чётко, красиво, «как положено». И религиозная жизнь на кораблях, находившихся в его подчинении, богослужебная практика и взаимодействие с духовенством не отличались от того, что было принято в те годы на флоте в целом. Во всяком случае, мне в архивах не попадались материалы, которые свидетельствовали бы об обратном. Историк Алексей Александрович Бландов, много лет изучавший историю флотского духовенства XVIII века, тоже не нашёл сведений о том, чтобы на кораблях, которыми командовал Ушаков, что-то отличалось по религиозной части. Но я считаю важным отметить, что Ушаков был строгим и требовательным командиром и при этом относился с отеческой заботой и христианской любовью к каждому матросу. Он мог даже на собственные деньги покупать для них провизию и одежду. Его любовь к ближнему привела к тому, что в конце жизни он стал известным благотворителем, и можно утверждать, что жил он по принципу «Вера без дел мертва» (Иак.2:14-17).

 

 

— Нетрудно представить себе тесное пространство парусника, а затем и броненосца. С какими бытовыми сложностями сталкивались священники в дальних походах? Как решались канонические и практические вопросы с отправлением треб, служением Божественной Литургии (в т.ч. в условиях качки)? Где и как пекли просфоры, сохраняли Святые Дары во время штормов и сражений?

— Служение на корабле существенно отличалось от приходского. Если на берегу всё пространство храма приспособлено для богослужения, то здесь священнику приходилось постоянно адаптироваться к условиям морской службы. Замкнутое пространство, качка, жёсткий корабельный распорядок и полное подчинение жизни экипажа требованиям командира — всё это было неотъемлемой частью его повседневности.

Первая трудность: «храм» необходимо было каждый раз собирать и разбирать. Кроме того, священник отвечал за украшение судовой церкви, сохранность святынь и недопущение их осквернения.

Сложности возникали и во время самих богослужений. Современному человеку трудно представить литургию в условиях постоянной качки, а судовые священники служили именно так. Если позволяла погода, службы старались проводить на верхней палубе, но при волнении приходилось использовать внутренние помещения — там было жарко, душно и тесно. А если волнение усиливалось, богослужение и вовсе отменялось. Именно поэтому, кстати, полноценно богослужебная жизнь пришла на флот не при Петре I, как часто пишут, а лишь с 1853 года. До этого литургии совершались лишь во время некоторых экспедициях, повсеместно служилась только обедница, а для причащения использовались запасные Дары.

Особую проблему представляло сочетание церковного устава и корабельного распорядка. Формально богослужения должны были совершаться по правилам, но на практике всё зависело от командира. Морской устав прямо предусматривал, что при особых обстоятельствах командир мог отменить службу. Офицеры нередко требовали сокращать богослужения, заменять литургию обедницей или переносить время. В конце XIX — начале XX века большинство служб совершалось по воскресным дням и большим праздникам, причём всенощные служились редко, а литургии не были частым явлением. Нередко службы проводились раз в неделю или даже в две, и это была лишь обедница — полчаса. Всенощные, если и бывали, по приказанию начальства часто максимально сокращались. Судовой священник госпитального судна «Орёл» иеромонах Зиновий (Дроздов) сетовал в письме в сентябре 1904 года: «Вчера служили всенощную. Я вызвал роптание тем, что служил “целый” час. Как различно понятие о долготе: я доволен, что служба идёт только (выделено иеромонахом) час, a здесь час службы кажется целым веком. “Вы служите по-монастырскому”, — упрекают меня: “У нас на всех судах служат много-много полчаса”. А мне, право, было совестно отслужить всенощную двунадесятого праздника в тридцать минут. Служа час, и то мы безбожно выпускали».

Ещё большую сложность в дальних плаваниях составляло обеспечение просфорами — заготовить их впрок было невозможно, а обычный хлеб для богослужения не подходит. В источниках встречаются лишь отдельные упоминания о просфоропечении; известно, что только на некоторых кораблях находили среди моряков человека, способного их выпекать, поэтому нередко священнику приходилось делать это самому.

Святые Дары священник хранил у себя вместе с антиминсом в специальном ковчеге, «отделанном внутри замшею или плисом». Во время Русско-японской войны броненосец «Победа» затонул, и его священник иеромонах Никодим два дня нырял, пока не смог поднять антиминс и дарохранительницу.

 

 

— А каковы вообще были обязанности судового священника? Понятно, что главное — это богослужебная деятельность. А чем ещё он занимался?

— Действительно, многим кажется, что священники совершенно ничего не делали. Давайте посмотрим, чем они занимались в мирное время, а затем и про боевые действия поговорим.

Начнём с того, что проведение богослужения — это кульминация колоссальной работы как священника, так и его помощников: подготовка чтецов и певцов, выпекание просфор, сборка и украшение храма (по возможности — цветами, пальмовыми ветвями). Священник следил, чтобы всегда хватало вина, ладана, свечей. Совместно с моряками проводилась немалая работа по поддержанию в должном виде церковной утвари — в многолетних плаваниях многое требовало починки или замены.

Судовой священник должен был регулярно проводить беседы с матросами и офицерами, разъяснять основы православной веры, обсуждать Священное Писание. Особое внимание уделялось подготовке нижних чинов к исповеди и причащению. Священники проводили внебогослужебные беседы, организовывали чтения духовной литературы, преподавали Закон Божий — сегодня это назвали бы катехизаторской деятельностью. Кроме того, они занимались просветительской работой среди матросов. Это было востребовано, поскольку морское начальство как правило не уделяло должного внимания досугу нижних чинов. Священник мог создать корабельную библиотеку, организовать для матросов экскурсию, помочь неграмотному прочитать письмо из дома, обучить его чтению и письму. Клирик имел возможность проявить себя как истинный пастырь и наставник, расширяющий кругозор матросов, повышающий уровень их образования и организующий досуг, способствовавший духовному и культурному просвещению. Впрочем, до кадровой реформы 1911–1912 годов большинство судовых священников составляли представители чёрного духовенства, которые имели лишь опыт жизни в монастыре и не были знакомы с повседневными нуждами мирян. Поэтому к активной просветительской работе, предполагавшей постоянное живое общение, они часто оказывались просто не готовы.

 

 

— Можете подробнее рассказать про экскурсии?

— Во время дальних плаваний судовые священники, как и офицеры, активно знакомились с историей, культурой и религиозной жизнью стран, которые посещали корабли. Но матросы, как правило, видели лишь портовые кабаки — редко кому из простых моряков удавалось увидеть что-то ещё (исключение – посещение моряками Иерусалима, которые в конце XIX – начале XX века неоднократно организовывалась при поддержке Православного Палестинского общества). Поэтому некоторые священники стремились не только сами знакомиться с новыми странами, но и приобщать к этому матросов. Экскурсии обычно носили характер паломничества: их целью было в первую очередь посещение православных святынь, а также расширение кругозора моряков. Священники рассказывали своим спутникам об истории посещаемых мест, архитектуре, природе, быте местных народов, их религии и важнейших событиях мировой и отечественной истории.

Экскурсии проводились как в России, так и за границей. Тут считаю важным отметить, что как для монахов из отдалённых провинций, так и для большей части матросов, приезд в города, где базировался Балтийский или Черноморский флоты, был также необычным явлением. Один из матросов линейного корабля «Гангут» вспоминал, что большая часть его сослуживцев были из глухих деревень, никуда не выезжали и даже паровоза не видели! Во время заграничных плаваний организовывались паломнические поездки к наиболее известным православным святыням — например, в Константинополь или Иерусалим.

Характерный пример — паломничество, организованное протоиереем Романом Медведем (будущим священноисповедником). Перед самой поездкой, ещё на борту корабля, он подробно рассказал морякам о тех местах, которые им предстояло посетить, при помощи «световых картин» — прообраза проектора. Рассказ произвёл на моряков большое впечатление, и затем состоялась успешная экскурсия по Константинополю.

 

— Очень интересно. Давайте вернёмся к обязанностям священника. Чем он должен был заниматься во время боя?

— Согласно статье 650 Морского устава, перед боем священник, если командир признает возможным, служит молебен с коленопреклонением о даровании победы, обходит палубы и окропляет корабль и команду святой водой. Во время сражения он должен находиться при раненых, подавать им возможное пособие и утешение, исповедовать и приобщать умирающих и тяжелораненых.

Моряков, получивших ранение, приносили в лазарет, который обычно располагался на церковной палубе. Корабельный врач крейсера «Аврора» В. С. Кравченко описывает это сочетание: «Операционный стол находился как раз на месте престола. На переборке, отделявшей нас от шпилевого отделения, висели в киотах иконы, теплились лампады». Таким образом, как в мирное время, так и во время боевых действий судовой священник находился на одном и том же посту — на церковной палубе. Только в первом случае на ней размещался храм, а во втором — лазарет. Когда на корабле появлялись раненые или заболевшие, священник и врач работали с ними бок о бок.

 

 

— Вы можете привести пример одного или нескольких героев-судовых священников?

— Героев среди судовых священников немало, но самый яркий, на мой взгляд, — это иеромонах Алексий (Оконешников), священник крейсера «Рюрик». В сражении в Корейском проливе 1 августа 1904 года «Рюрик» был тяжело повреждён и, чтобы не достаться врагу, затоплен экипажем.

Чем же он знаменит? Несмотря на полученное ранение, отец Алексий не оставил своих обязанностей. Он исповедовал умирающих матросов прямо среди убитых и тяжелораненых, параллельно помогал тушить пожары, а в завершение, среди крови и множества тел, совершил общую исповедь для тех, кто уже не мог подняться. После гибели корабля экипаж оказался в японском плену. Поскольку как лицо не военное священник должен был быть освобождён раньше остальных, моряки решили воспользоваться этим. Они подготовили секретное донесение о выявленных в ходе войны недостатках русских кораблей и тактики и поручили отцу Алексию доставить его российскому командованию. Сам он вспоминал: «мне надо ехать и свезти каким бы то ни было путём донесение <...> К четырём часам утра сообщение было готово, я положил его в вату, а ею прикрыл рану на ноге и забинтовал марлей». Донесение было успешно доставлено. За свои подвиги священник был награждён Золотым наперстным крестом на Георгиевской ленте.

 

 

— Вечная память иеромонаху Алексию! Но флот — это не только сражения, это ещё и великие географические открытия. В русских экспедициях судовые иеромонахи были полноценными членами экипажей. В чем заключалась их миссия в кругосветных плаваниях, где месяцами не видно берега? Приходилось ли им выступать в роли миссионеров и проповедников Евангелия?

— В дальних плаваниях русского флота судовые священники, оказываясь в регионах, где Православие было мало распространено или вовсе отсутствовало, действительно были миссионерами и проповедниками. Наиболее заметную деятельность они вели в Русской Америке и на Дальнем Востоке. Одной из самых ярких страниц стала Русская миссия в Японии, где миссионеры и корабельные священники были хорошо знакомы. Святитель Николай Японский с большим вниманием относился к флотским клирикам. Бывали случаи, когда из-за болезни судового священника на его место направляли миссионера. Самый яркий пример — иеромонах Сергий (Страгородский), будущий патриарх Московский и всея Руси, который был членом православной миссии в Японии и, когда заболел судовой священник на крейсере «Память Азова», его командировали на этот корабль.

Во время заграничных походов корабельные священнослужители также окормляли православных жителей иностранных государств, прежде всего русских эмигрантов, живших вдали от православных приходов. Нередко именно визит русского военного корабля давал местным православным возможность исповедоваться, причаститься или совершить другие таинства. Важной частью их деятельности было сохранение памяти о русских моряках, умерших вдали от родины: во время стоянок в иностранных портах священники посещали захоронения и служили панихиды.

В заграничных плаваниях корабельные священники выступали и как представители Русской Православной Церкви. Они поддерживали связь с православными общинами, взаимодействовали с духовенством других христианских конфессий, участвовали в памятных церемониях, способствуя укреплению духовных и культурных связей России с посещаемыми странами.

Хочу привести два примера замечательных судовых священников-миссионеров. Это иеромонах Гедеон (Федотов), участник Первой русской кругосветной экспедиции 1803–1806 годов, и архимандрит Аввакум (Честной), судовой священник на фрегате «Паллада» во время экспедиции под руководством вице-адмирала Евфимия Васильевича Путятина в Японию и Восточную Азию в 1852–1854 годах.

 

 

— Говоря о миссии. Много ли служило на русском флоте неправославных? Какова была религиозная жизнь представителей других конфессий?

— В Российском императорском флоте среди моряков и, особенно, среди офицеров встречались не только православные, но и представители других христианских конфессий — чаще всего мне в документах попадались лютеране. Однако на корабли назначались исключительно православные священнослужители. На судах, где не было священника, ответственность за религиозную жизнь личного состава возлагалась на офицеров: они организовывали общие молитвы и следили за исполнением уставных норм, хотя все они были ориентированы именно на православную традицию. Поэтому случалось, что лютеранину-командиру приходилось организовывать православную церковную жизнь должным образом.

Что касается неправославных христиан, то, согласно 829 статье Морского устава, они могли совершать «общественные молитвы по правилам своей веры с разрешения командира, в назначенном им месте, и по возможности одновременно с православным богослужением. Во время продолжительных плаваний они увольняются, по возможности в свою церковь для молитвы и для говения». Для мусульман и иудеев, согласно статье 830, было дозволено «читать общественные молитвы по правилам своей веры и в назначенных командиром местах: мусульманам — по пятницам, а евреям — по субботам. Это разрешается им и в главные их праздники, на время которых они, по возможности, освобождаются от службы и увольняются на берег».

Таким образом, на флоте мы видим веротерпимость, закреплённую в самом важном документе — Морском уставе. Однако не все вероучения подпадали под неё. Самыми известными, с которыми было предписано бороться судовым священникам, были старообрядческий раскол (до 1905 года) и баптизм.

 

 

— Кем был флотский батюшка в глазах матросов? Скорее помощником командира капитана по воспитательной работе и надзирателем? Или пастырем и учителем?

— Основываясь на многочисленных источниках, в особенности архивных материалах, могу сказать, что образ флотского священника в глазах матросов был сложным и неоднозначным. Он не был ни «помощником командира» (у него не было реальной власти, он не командовал и никого не воспитывал в военном смысле). Вместе с тем, к сожалению, многие священники не были и подлинными пастырями в нашем понимании этого слова. Чаще они были «требоисполнителями». Один из самых интересных мемуаристов, судовой священник Иоанн Дьяконов, отмечал, что священнослужителя на корабле часто воспринимали как временного «наёмника» (да и сам он нередко себя так позиционировал), из чего и проистекает формальное и безынициативное отношение к своим обязанностям.

Да, есть примеры замечательных священнослужителей, истинных пастырей. Мой любимый пример — иеромонах Авель (Иванов), насельник Московского Златоустовского монастыря. Он был из мещан и не имел богословского образования, но смог завоевать авторитет всего личного состава крейсера «Адмирал Нахимов» и со временем стал благочинным Тихоокеанской эскадры — это высшая должность для клирика в рамках флотского духовенства (выше только протопресвитер). Отец Авель был удивительным человеком, его личность меня так привлекла, что на обложке моей книги вы видите его портрет, написанный специально по моей просьбе историком и иконописцем Екатериной Коноплёвой. Сейчас я работаю над биографической книгой об отце Авеле.

Ситуация с положением священника в корабельной иерархии усугублялась и тем, что его статус не был до конца проработан Морским ведомством, о чём мы уже говорили. Кроме того, до реформы 1911 года большинство судовых священников составляли монахи, направляемые на флот из епархий. Многие из них не имели ни систематической богословской подготовки, ни должного опыта общения с мирянами, ни — что особенно важно — представления о специфике морской службы. Они не знали корабельного уклада, терялись в непривычной среде, а потому зачастую не могли установить контакт с экипажем. Офицеры не считали их равными себе, обращались на «ты», позволяли насмешки, а матросы видели в них часть офицерского мира, но без реальной силы. Личный состав кораблей был жёстко разделён на две группы — офицеров и матросов, и священник оказывался между ними, не принадлежа ни к одной. В результате ему приходилось нести своё служение в очень непростых условиях.

 

 

 

— Известны ли случаи печалования священников за провинившихся моряков перед командиром?

— Мне известен лишь один случай, когда священник открыто вступился за матросов, — это иерей Алексий Сербов, служивший в 1904 году на учебном судне «Березань». Он попытался защитить команду от рукоприкладства боцмана. Сначала он увещевал боцмана на исповеди, но безрезультатно. Тогда батюшка пожаловался судовому начальству. Однако это привело не к улучшению ситуации, а к требованию командира уволить священника, который, по его мнению, «роняет достоинство начальства». Контр-адмирал Н. И. Небогатов (впоследствии приговоренный к смертной казни за сдачу кораблей в Цусимском сражении, но затем отправленный в заключение — прим. ред.) поддержал это требование и запросил у протопресвитера назначить на корабль «монашествующего» клирика — видимо, рассчитывая, что монах будет менее деятельным и не станет вмешиваться в отношения личного состава. Этот эпизод очень показателен. Он свидетельствует, что священники потенциально могли бы быть защитниками матросов, но морское начальство считало, что дисциплина должна быть жёсткой, и не поощряло заступничества. Перегибы в дисциплине и, шире, некорректное отношение офицеров к матросам во многом привели к тому, что в 1917 году простые моряки стали символом революции.

 

 

— К началу XX века флот уходит под воду. Появляется принципиально новый род военно-морских сил — подводный. Были ли священники на подводных лодках Российского императорского флота? Если да, то как вообще совершались богослужения в замкнутом пространстве субмарины, где каждый кубический сантиметр на счету, а воздух — на вес золота?

— Действительно, подводные лодки в начале XX века появляются во флотах ведущих держав, в том числе и в России. Места на подводных лодках той эпохи было очень мало, поэтому непосредственно внутри богослужения не совершались — за исключением освящения, когда священник окроплял внутренние помещения. На верхней палубе подводной лодки, стоящей в базе, мог, например, совершаться молебен перед выходом в море. Но внутри — никогда. Священник назначался для окормления моряков бригады подводных лодок. Например, в 1914 году Бригаду подводных лодок Балтийского флота окормлял тот самый иерей Алексий Сербов, о котором я рассказывал.

 

 

— Месяцы в замкнутом пространстве — это тяжелейшее психологическое испытание даже для опытного морехода. С какими духовными немощами матросов и офицеров чаще всего сталкивался батюшка?

— В первую очередь, это были сложности, связанные с тем, что люди оказались далеко от дома. Особенно тяжело это переживали матросы, впервые отправившиеся в заграничное плавание. В ту эпоху простые люди редко уезжали далеко от родных мест, а теперь они оказались в неведомом «море-океане», оторванные от привычного быта и не имея возможности быстро связаться с семьёй. Именно в рамках этих переживаний чаще всего и происходило взаимодействие священника с моряками.

И здесь важно одно обстоятельство. Ранее я говорил, что многие священники были скорее «требоисполнителями», чем подлинными пастырями. Но для матроса, оторванного от дома, запертого в замкнутом пространстве среди чужих людей, даже такой священник становился единственным, кому можно было открыть душу. Матросы видели в нём того, кто может выслушать, не высмеять, не наказать. Обращаясь к священнику, моряк мог рассчитывать на нравственную поддержку и утешение. Особенно это касалось «семейных невзгод», о которых они никому другому не стали бы говорить, боясь насмешек.

Но подойти сразу и завести разговор на волнующую тему матросы часто стеснялись, поэтому был необходим формальный повод. А так как большая часть новостей, особенно семейного характера, приходила посредством почты, то письмо становилось поводом для личной беседы. Другим предлогом было прийти в матросскую библиотеку, организованную священником, за книгой.

Особой проблемой было и то, что среди моряков было немало неграмотных. Да, к началу XX века их становилось меньше, но в 1890-1900-е годы таких было еще предостаточно. Священник мог помочь в написании или прочтении письма, в личной беседе постараться разрешить проблемы, утешить в случае трагических вестей — ведь нередко неграмотному моряку, находившемуся в дальнем плавании, писали с целью сообщить о смерти родственника.

 

 

— Все мы знаем из книг и кинофильмов о разных традициях, связанных, например, с первым прохождением экватора («праздник Нептуна») или огибанием мыса Горн. Не возникало ли в связи с этим конфликтов экипажа с духовенством, которому вряд ли приходились по душе переодевания в языческих богов и чертей? Как они вообще относились к морским суевериям, ведь моряки по всему миру известны своей суеверностью?

— Разумеется, священники пытались бороться с суевериями и в том числе с «Нептуновым крещением», но моряки твёрдо держались своих традиций, и к началу XX века священники, как правило, закрывали на них глаза. Тем более что это была всё-таки дань обычаю, а не вера в языческих богов. Поэтому во время «Нептунова крещения» священник обычно стоял в стороне и не принимал никакого участия в этом действии. Но моей коллеге Екатерине Коноплёвой удалось найти в РГА ВМФ материалы по одной необычной ситуации, которая произошла в 1916 году. Иерей Фёдор Круглов был священником вспомогательного крейсера «Орёл», и во время перехода через экватор офицеры захотели «крестить» его по морскому обычаю. Священнослужитель был категорически против, считая это языческим ритуалом, и заперся в каюте. Но дверь выломали, клирика схватили и с выкриками «крестить попа», «тащите попа» погрузили в импровизированную купель Нептуна. Письменный стол священника был залит водой, многие бумаги и книги испорчены. Но это единственный известный мне случай — обычно священник просто не участвовал в этом действе, и никто его не принуждал.

 

 

— Вы упоминали о кадровой реформе в 1911 году. Расскажите о ней, о том, как проявило себя флотское духовенство в годы революции 1917 года. Известны ли судовые священники-новомученики?

— До начала XX века судовые священники не являлись штатными сотрудниками Морского ведомства. Это были клирики различных епархий, которых временно командировали на корабли на период плавания. После кампании они возвращались к своему постоянному месту службы. В 1902 году появились первые штатные должности, на которые пришли образованные представители белого духовенства. На них стали распространяться права и привилегии берегового штатного духовенства, а жалование было даже выше. Но большая часть корабельных священнослужителей оставались внештатными монашествующими.

Лишь в 1911–1912 годах произошла полноценная кадровая реформа: Морское ведомство и протопресвитер стремились сделать все должности судовых священников штатными. Но поскольку в строй вводились всё новые корабли, число постоянных должностей отставало от потребностей флота, и небольшое количество внештатных священников (как правило, монашествующих) продолжало попадать на флот. На службу пришли образованные клирики — выпускники семинарий и академий, способные к катехизаторской и просветительской работе. Однако возникла новая проблема. Начиная с революции 1905 года Морское ведомство видело в морском духовенстве не только борцов с сектантством, но и с антиправительственными настроениями. Клириков не учили, как вести такую работу, — у них не было политической подготовки, но обязанность на них возлагали. В результате в 1910-е годы священник отчасти превратился в фигуру, которую матросы с революционными настроениями стали воспринимать не как пастыря, а как представителя «царского режима». В условиях нараставшего кризиса доверия к власти это сыграло с духовенством злую шутку.

Судьбы клириков в революционные годы сложились трагически. Многие были причислены к «эксплуататорским классам старого мира». Были, правда, и редкие случаи, когда священники благодаря своему авторитету смогли завоевать уважение матросов, и те заступались за них перед новой властью, но это исключения.

Что касается новомучеников, то первым, кто приходит на ум, — уже упомянутый ранее протоиерей Роман Медведь, священноисповедник. Есть также ряд клириков, пострадавших за Христа, но пока не канонизированных. Буквально на днях ко мне обращались из Комиссии по канонизации по поводу одного судового священника — имя пока разглашать не буду. Яркие примеры пострадавших — архиепископ Зиновий (Дроздов), в годы Русско-японской войны бывший священником госпитального судна «Орёл», и протоиерей Димитрий Поликарпов, долгое время служивший на яхте «Штандарт».

 

 

— Традиция корабельных священников постепенно возрождается. Чему современный флот может научиться у своих предшественников, и какие исторические уроки из Вашей монографии, на Ваш взгляд, обязательно должен знать современный российский судовой священник — или, как иногда говорят, военный священник на флоте?

— На мой взгляд, из истории флотского духовенства Российской империи можно вынести три главных урока.

Во-первых, недопустимо принуждать матросов к участию в богослужениях и тем более — к таинствам. К сожалению, знаю современные примеры, когда в некоторых частях из благих побуждений военнослужащих заставляют это делать. Дореволюционный опыт хорошо показывает, к чему это может привести.

Во-вторых, необходимо чётко обозначить положение священника в воинской иерархии. Дореволюционное Морское ведомство так и не смогло этого сделать.

В-третьих, важна тщательная подготовка будущих судовых священников. Её отсутствие приводило к тому, что клирик подчас терялся на корабле, не понимая ни уклада, ни иерархии. Приходилось набивать шишки и нередко терять авторитет.

В завершение хочу сказать, что нынешним морякам очень повезло: у них есть небесный покровитель — адмирал Фёдор Фёдорович Ушаков, выдающийся флотоводец и святой. Именно на примере его жизни — я бы сказал, всей его жизни как служения Богу и Отечеству — можно научиться тому, как должно матросу и офицеру пройти свой земной путь.

 

Беседовал И.А. Рыжов