«К пустому колодцу люди за водой не ходят»

 

Протодиакон Василий Марущак родился в 1961 году в г. Запорожье в верующей православной семье. Отец и все пятеро братьев посвятили себя служению Богу.

Окончил Московскую духовную академию, где глубоко погрузился в исследование подвига новомучеников и исповедников Церкви Русской.

В марте 1986 года рукоположен в сан диакона. С этого момента бессменно служит в Свято-Троицком соборе Симферополя (ныне женский монастырь), где в середине XX века служил святитель Лука (Войно-Ясенецкий), архиепископ Симферопольский и Крымский.

В марте 1996 года отец Василий стал непосредственным участником обретения честных мощей крымского архипастыря. Вошел в состав епархиальной комиссии по канонизации святителя.

Отец Василий написал первое фундаментальное церковное житие архиепископа Луки. Книга «Святитель-хирург» выдержала десятки переизданий и переведена на несколько иностранных языков.

Кандидат богословия. Член Союза писателей России. Лауреат Всероссийской премии имени святого благоверного князя Александра Невского.

Передает многолетний опыт и знания студентам Таврической духовной семинарии. Удостоен множества церковных наград, включая орден святителя Луки Крымского.

 

I. «Это будет самая важная и самая востребованная тема»

— Отец Василий, вы написали первое житие святителя Луки. Если работа Марка Поповского была скорее светским расследованием о «мятежном профессоре», то какие главные духовные акценты стремились расставить вы, чтобы превратить биографию в каноническое житие?

— Мой преподаватель, ныне покойный архиепископ Феофилакт (Моисеев (1949–2017); в 1989–2002 гг. — епископ, затем архиепископ Брянский и Севский — прим. ред.), как-то сказал ещё в 80-х годах: «Марущак, послушай меня, возьми для своей диссертации тему новомучеников. Сейчас 80-е, этого ещё никто не понимает, не чувствует, и, может быть, большей части это даже не интересно. Но поверь мне (а он сам был церковный историк): пройдёт немного времени — и это будет самая важная, самая серьёзная и самая востребованная тема. Глядя на твой темперамент, скажу: для тебя это будет работа по душе — общение с людьми, собирание церковного предания и, естественно, работа с архивами».

Так я и взял эту тему по окончании Московской духовной академии. Естественно, я не мог пройти мимо того, что было открыто мне на тот момент, — а именно книги Марка Поповского. Она имеет очень серьёзные достоинства: он писал её, если можно так выразиться, по горячим следам. Он общался с людьми, которые лично видели святителя Луку, разговаривали с ним, каким-то образом пересекались с ним. Он объездил все эти места — извините, когда за три рубля можно было пол-Советского Союза объехать. Будучи корреспондентом и человеком командировочным, он забирался в такие места, в которые даже в наше время приехать проблематично. И он действительно с ними общался — это во-первых. Во-вторых, тот фактологический материал, который он собрал, уникален. Понятно, что человек церковный будет трактовать эти факты в своём ракурсе. Но то, что он собрал, — это бесценно.

 

Марк Александрович Поповский (1922-2004) — советский и американский писатель, журналист, правозащитник и биограф. Он вошел в историю как автор первого масштабного исследования о судьбе профессора-хирурга и архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого).

Родился в Одессе в семье известного писателя и популяризатора науки Александра Поповского.

Учился в Военно-медицинской академии, во время Великой Отечественной войны служил на фронте военным медиком.

В 1952 году окончил филологический факультет МГУ, после чего профессионально занялся журналистикой и литературой. Писал документальные биографии и очерки о советских ученых (Николай Вавилов, Лев Ценковский и другие).

Впервые Поповский лично встретил и беседовал с архиепископом Лукой в 1957 году. Журналиста потрясла личность человека, соединившего в себе гениального хирурга и несгибаемого иерарха Церкви. В 1960–1970-е годы писатель совершил колоссальный труд. Он объездил места ссылок владыки, опросил десятки знавших его людей и тайно собрал огромный архив уникальных свидетельств, документов и воспоминаний.

Из-за своих правозащитных взглядов и честного подхода к научным биографиям (включая критику советской партийной системы в науке) Поповский попал в опалу и подвергся преследованиям со стороны КГБ. В 1977 году был вынужден эмигрировать из СССР. Сначала жил в Европе, затем обосновался в США.

Его главная книга «Жизнь и житие святителя Луки Войно-Ясенецкого, архиепископа и хирурга» впервые увидела свет в 1979 году в Париже (издательство YMCA-Press). Несмотря на то, что Марк Поповский писал свою работу вне церковной традиции, его книга стала фундаментальным историческим источником. Собранный им по горячим следам фактологический материал лег в основу последующих официальных текстов жития и сыграл важнейшую роль в подготовке канонизации святителя Луки Крымского.

 

И справедливости ради нужно сказать: не только Марк Поповский потрудился для святителя Луки — но и святитель Лука потрудился для него. Я слышал, что этот человек, находившийся далеко от Церкви, в конце концов принял крещение. Правда, было это, кажется, в Соединённых Штатах Америки, куда он эмигрировал.

Конечно, с ним можно спорить по поводу трактовки личности. Меня очень сильно задела его оценка личности патриарха Алексия I. Но это его личное мнение. А вот то, что он добыл, то, что он нашёл, имеет большую ценность.

 

 

— Ваша книга выросла из кандидатской диссертации. Насколько сложно было совмещать строгий академический стиль с живым чувством верующего человека? Случались ли моменты, когда святитель Лука сам «подсказывал» вам путь в архивах или уберегал от ошибок — как мученик Орест святителю Димитрию Ростовскому, подсказав мучения, которые он прошёл?

— Как получилось, что вышла книга? Ведь не каждый студент издаёт свою диссертацию печатным способом. Как-то я посетил Данилов монастырь, и мой покойный одноклассник отец Роман Тамберг говорит: «А давай издадим твою диссертацию!» Я отвечаю: «Отец Роман, да ну, вряд ли это сейчас кому-то интересно». — «Ну всё-таки!» И название придумал — «Святитель-хирург». Издательство «Даниловский благовестник» её и издало. Объём был где-то сотни полторы страниц. Отпечатали 15 000 экземпляров, потом ещё 15 000, потом ещё 20 000. Это 90-е годы, когда народ книги особо не читал, — но тем не менее…

 

 

А потом эта книга начала прирастать материалами. На сегодняшний день в ней уже более 500 страниц. Почему? Потому что мы добавили какие-то архивные материалы, а самое главное — мы добавили чудеса! Чудеса, которые святитель Лука неустанно совершает по нынешний день. Вот так она потихонечку и выросла.

Да, случались моменты. Вы задаёте вопрос, на который очень трудно ответить, — я даже не знаю, нужно ли. Естественно, в жизни каждого христианина возникает момент, когда у него устанавливаются некие задушевные отношения с тем или иным святым угодником. И чтобы не впасть в тщеславие или гордыню… Скажу только, что после того, как мы прославили святителя Луку, мы почувствовали: наступает новый этап в жизни Свято-Троицкого кафедрального собора. В коллективе есть люди в разной степени воцерковлённости. Что греха таить? Кто-то приходит Богу послужить, кто-то — просто заработать; никто их за это не осуждает, в конце концов, нам нужны специалисты разного плана. И вот здесь я вдруг понял и осознал: евангельские слова о том, что святые будут судить мир, нужно понимать не так, как я до сих пор понимал, — будто святой насупит на меня брови, строго глянет и спросит: «Что ты натворил в жизни своей, грешник?» Нет! Самим фактом своего существования святые заставляют нас пересматривать свою жизнь, своё отношение к ней, свои духовные движения. Скажем так: если раньше мы могли быстро пробежать в пиджачке через храм, чтобы облачиться, то сейчас мы помним, что владыка Лука очень не любил, когда священнослужители ходят не в подобающей одежде, и даже наказывал за это. И мы теперь все ведём себя по-другому. То есть чувствуем, насколько святой заставляет нас относиться к служению дисциплинированно.

— А когда вы писали житие, учёный внутри вас спорил с вами как с верующим человеком? Ваша диссертация спорила с житием?

— Дело в том, что, хоть я и стал членом Союза писателей Российской Федерации, я абсолютно не считаю себя писателем — хотя бы потому, что не получил соответствующего образования. Была поставлена задача написать диссертацию. Я излагал так, как мог, как понимал, как чувствовал. Если бы я был профессионалом в этом отношении, как писатель, то, скорее всего, писал бы иначе. Я написал, как написал, сделал, как сделал. И здесь я ничего не придумываю.

Другое дело — вот интересный вопрос. Когда ты думаешь о святителе Луке, когда каждое утро приходишь, прикладываешься к его мощам, когда чувствуешь близость к этому святому, вспоминаются какие-то сны. Скажем, снится мне в Великую Субботу владыка Лука. Помните пророчество Иезекииля, когда на кости нарастают жилы и плоть, и они поднимаются из гробов? Вот так и мне снится: поднимается святитель Лука из раки, а я на него смотрю: «Ой, владыка Лука! А мне правящий архиерей благословил частицу мощей, косточку вашу. А как же вы теперь будете? Я же у вас косточку забрал!» А он отвечает: «Ничего. Я и так могу». И показывает палец без одной фаланги: «Да, да, без фаланги — могу».

А ещё был удивительный сон после обретения мощей. Он заходит в епархию и таким низким, солидным голосом говорит: «Ну, теперь я буду управлять епархией». А я протодиакон. Я подхожу к нему и говорю: «Да, хорошо, владыко, какие указания будут, какие службы будем служить, как, что, чего?»

Потом как-то приснилось, что Святитель записки разбирает. Я говорю: «Владыко, вам, наверное, молятся, просят вас?» Он отвечает: «Да, просят про какую-то арматуру, про какие-то печи. Нет чтобы просили о спасении души! А тут бытовое — арматуру какую-то помочь достать…»

Ну, сны есть сны.

 

II. «Начинается новая эпоха в нашей жизни»

— Отец Василий, вы были членом комиссии по прославлению святителя Луки. Что было самым сложным: доказать факт чудес или убедить скептиков в том, что лауреат Сталинской премии достоин лика святых? Были какие-то противоречия в работе комиссии?

— Во-первых, когда мы в марте 1996 года переносили мощи, народу собралось от 30 до 40 тысяч человек. Так что доказывать здесь ничего не надо было. Вот я уже 40 лет служу в Свято-Троицком соборе — с утра до ночи неиссякаемый поток, люди идут, идут, идут. Особенно умилительно было наблюдать, как возле мощей стояли старчики: старый священник, который ещё служил вместе со святителем Лукой, — он долго стоял. Потом долго стояла монахиня, которая болела неизлечимой болезнью, и святитель Лука её исцелил; она, благодарная, стояла возле мощей, протирала окошечко. А люди шли, шли, шли.

— То есть всё прошло гладко, у комиссии не было никаких вопросов? Просто фиксировали — потому что, видимо, и у самих членов комиссии были связаны со святителем Лукой одно-два чуда?

— Совершенно верно! Это явная воля Божия. Надо учитывать, что сначала прославление святителя Луки прошло в рамках компетенции комиссии по канонизации при Синоде Украинской Православной Церкви Московского Патриархата. Мы подали все соответствующие документы: проект иконы, чудеса, народное почитание, тропари, проекты служб. Всё было подано, и благословение было получено — сначала в рамках УПЦ, а затем уже на Поместном Соборе 2000 года прошло общецерковное прославление.

 

Канонизация святителя Луки (Войно-Ясенецкого) прошла в два исторических этапа:

1. Местное прославление и обретение мощей (1995–1996 гг.)

В ноябре 1995 года Священный Синод Украинской Православной Церкви причислил архиепископа Луку к лику местночтимых святых Крымской епархии.

В марте 1996 года на кладбище у Всехсвятского храма Симферополя состоялось торжественное обретение его честных останков.

При огромном стечении верующих мощи святителя крестным ходом перенесли в Свято-Троицкий собор (ныне женский монастырь), где они почивают и сегодня.

2. Общецерковное прославление (2000 г.)

В августе 2000 года на Юбилейном Архиерейском Соборе Русской Православной Церкви состоялось общецерковное прославление святителя Луки.

Архипастырь-хирург был причислен к Собору новомучеников и исповедников Российских, что закрепило его почитание во всех приходах и епархиях Московского Патриархата по всему миру.

 

— Вы участвовали в подготовке службы и акафиста. Как подбираются слова, чтобы описать святость человека, который пользовался рентгеновским аппаратом? Трудно ли было «переложить» медицину на язык православной гимнографии?

— Рентгеновским аппаратом пользуется врач. А врач может быть святым, может быть и грешником. Мы знаем святых, которые угодили Богу в самых разных сферах: были портные, были коммерсанты — как преподобный Серафим Вырицкий, — были учёные, архиереи и так далее. То есть проблемы здесь нет. Профессия ни при чём — важен путь, направление, вектор, который принимает человек той или иной профессии: зарабатывает ли он просто деньги или своим талантом, данным от Бога, служит людям и через это служение людям служит Богу, очищая свою душу и сердце, и идёт путём спасения. И, соответственно, становится святым угодником Божиим. Так что вопросов здесь нет никаких.

У самого владыки, мы знаем, несколько раз возникали эти вопросы: как может архиерей, будучи хирургом, проливающий на операционном столе кровь, в то же время приносить Бескровную Жертву? Это был важный вопрос, и он решал его с двумя патриархами. Ему благословил святейший патриарх Тихон и, по-моему, ещё патриарх Сергий. Но он общался и с более старшими священнослужителями — в частности, с архиепископом Димитрием, в схиме Антонием (в миру князь Давид Абашидзе (1867–1942) — архиепископ (схиархиепископ Антоний); прославлен в лике местночтимых святых Киевской епархии — прим. ред.). Он его поддерживал материально, когда тот был в очень тяжёлом положении, в изгнании. Решая эти вопросы, все его поддерживали.

 

 

— Батюшка, вы говорили, что готовили для синодальной комиссии проект иконы святителя Луки. Как выглядела первоначальная икона — с инструментами, без инструментов?

— Первоначальная икона вынесена на форзац книги, изданной в «Даниловском благовестнике». Её написал наш крымский иконописец — именно в классическом византийском стиле, где святитель Лука изображён на фоне Крымских гор, в святительском одеянии, в митре, без инструментов. Инструменты, кстати, — это уже чисто греческое новшество: греки стали писать его с хирургическими инструментами. У нас таких икон не было, это уже потом появилось. И, кстати, я не художник, но художники говорят, что образ святителя Луки очень сложен для изображения: лицо имеет узнаваемые портретные черты. Кажется, в Переславле-Залесском, в Никольском женском монастыре, была написана удачная икона. Её потом напечатали в Софрино.

 

 

Почитание святителя Луки (Войно-Ясенецкого) сформировало уникальный феномен в церковном искусстве. Его иконография разделилась на две самобытные богословские и художественные традиции — русскую и греческую, каждая из которых по-своему раскрывает подвиг этого удивительного святого.

Русская иконописная линия восходит к самому первому образу, написанному в Крыму вскоре после канонизации святителя. На этих иконах владыка Лука традиционно изображается в архиерейском облачении (мантии, омофоре и митре/клобуке). В левой руке он держит Евангелие или архипастырский жезл, а правой благословляет молящихся. В качестве фона часто выступают Крымские горы или очертания Свято-Троицкого собора Симферополя. Образ фокусирует внимание верующего на духовном, молитвенном и исповедническом служении архиепископа, прошедшего через сталинские лагеря.

В Греции почитание святителя Луки приобрело поистине всенародный размах. Его считают покровителем врачей, хирургов и тяжелобольных людей, а во многих греческих клиниках открыты часовни в его честь. Именно греки первыми смело ввели в каноническое пространство иконы сугубо профессиональные, земные атрибуты. На греческих иконах святитель Лука часто предстает в медицинском халате. Рядом с ним на столике или в руках детально изображаются хирургические инструменты: скальпели, пинцеты, зажимы. Такое новшество призвано подчеркнуть, что медицина была для владыки не просто профессией, а формой христианского служения ближнему. Через его исцеляющие руки действовал Сам Бог.

Сегодня обе иконографические традиции гармонично сосуществуют и взаимообогащают друг друга. Они широко распространены по всему православному миру, напоминая верующим о поразительном синтезе науки и веры, который явил своей жизнью святитель Лука.

 

III. «Я был очень легко одет — и даже не закашлял»

— Отец Василий, за 40 лет служения в Свято-Троицком соборе перед вашими глазами прошла целая эпоха. Как за это время изменился «портрет» паломника? С чем люди шли к святителю в «бедные» 90-е, когда мощи только обрели, и с какими просьбами приходят в наш технологичный век?

— Душа человеческая остаётся такой же и в I веке, и в XV, и в XXI: проблемы, запросы, грехи, борьба с ними, страдания — всё то же. Меняется лишь внешний антураж, но от этого не меняется внутреннее состояние человека: тоска по небу, желание святости, желание прикоснуться к святыне, желание в чём-то изменить свою жизнь — и неспособность сделать это самостоятельно, без Божией помощи и Его святых угодников. Всё остаётся таким же.

Я диакон, я не принимаю исповедь у паломников, и думаю, на этот вопрос лучше ответили бы те священнослужители, которые с утра до ночи стоят у исповедных аналоев — они держат руку на пульсе, знают, кто чем дышит, кто к чему стремится, кто чего жаждет, кто от чего хочет избавиться. А людей очень, очень много. К пустому колодцу люди за водой не ходят. И в наше время, когда время дороже денег и его постоянно не хватает, люди находят его для молитвы, службы, общения со святым. Видимо, они очень сильно желают к чему-то прикоснуться, что-то получить и что-то понять.

 

 

— Вы были непосредственным свидетелем обретения мощей святителя Луки в марте 1996 года. О чём вы думали в те холодные ночные часы на кладбище — ощущали ли это как исторический триумф Церкви или как трепетное, почти пугающее личное событие?

— Я вот уже 40 лет служу с архиереями — то есть все значимые события епархиального масштаба, в которых участвует владыка, я сопровождаю. И поначалу для меня это было необычное, неординарное событие. Владыка Лазарь (Швец (1939-2026); архиепископ, затем митрополит Симферопольский и Крымский с 1992 по 2023 г. — прим. ред.) удивительным образом меня пригласил: «Отец Василий, завтра приходи к 11 часам вечера в кладбищенский храм помолиться». Странно, думаю, — мы ещё таких служб не совершали…

 

— То есть он каждого приглашал лично?

— Он очень боялся каких-то провокаций, происшествий. Может быть, это просто предположение, но, во всяком случае, он решил совершить всё при небольшом стечении народа. В кладбищенском храме, возле которого был похоронен святитель Лука, мы совершили особое молебное пение перед обретением мощей. Не знаю, где его взял наш покойный республиканский благочинный протоиерей Георгий Северин, — это особое богослужение, и мы благоговейно его пропели. Потом вышли к могиле, и сначала начал копать сам владыка Лазарь, а затем взялись за дело профессионалы.

 

 

И мы, и они были очень удивлены тому, на какую глубину был помещён гроб. Это нестандартная глубина — я даже затрудняюсь сказать, чуть ли не три метра. Так глубоко у нас не хоронят. Думаю, это тоже было сделано не случайно — боялись осквернения. Копали очень долго, до рассвета, и всё это время мы пели каноны. Была Крестопоклонная неделя, мы пели каноны на утрене. По-моему, даже Псалтирь — сейчас уже не припомню. Буря была такая, холод пронизывающий! Я с удивлением отметил, что одет был очень легко, потому что знал: в том маленьком храме обычно очень жарко. Думал — ну, послужим, помолимся, поеду домой. А тут пришлось всю ночь выходить в этой лёгкой одежде. И за всю ночь я даже не закашлял — никаких простуд, ничего.

И вот когда мы дошли — буря такая, и кричит бесноватая: «Не мучь меня, святитель!» А потом, когда мощи подняли из земли, вдруг настала удивительная тишина — даже не физическая, а какая-то духовная. И мы поняли: да, начинается новая эпоха в нашей жизни.

 

Обретение честных мощей святителя Луки (Войно-Ясенецкого), состоявшееся в марте 1996 года, было отмечено глубоким духовным символизмом. Господь судил явить миру эту святыню в особый период богослужебного календаря — в дни Крестопоклонной седмицы (третьей недели Великого поста).

В середине Святой Четыредесятницы на середину храмов выносится Животворящий Крест Господень. Это делается для того, чтобы поддержать, духовно укрепить и ободрить верующих, напомнив им о грядущей Пасхе. Крест посреди поста явлен не только как орудие Страстей Христовых, но и как древо жизни, знаменующее победу над смертью и грехом.

Для архиепископа Луки крест не был абстрактным понятием. Вся его жизнь стала непрестанным несением тяжелейшего жизненного креста. За веру во Христа он претерпел три изнурительные ссылки, тюрьмы, допросы конвейером и издевательства, но ни разу не отрекся от своего упования. На своем голгофском пути он соединил два жертвенных подвига — бескомпромиссное архипастырское служение в эпоху воинствующего атеизма и самоотверженный труд хирурга, ежедневно спасавшего человеческие жизни. Тот факт, что гробница святителя была открыта именно в эти дни, стал видимым свидетельством истинности слов Христа о награде за терпение в несении креста. Церковь и мир увидели — за Голгофой неизбежно следует слава Воскресения.

 

Мощи внесли в храм, в заранее приготовленное место. Специалисты сделали всё, что положено. Помню, как со страхом заглядывал за занавесочку, и кто-то из священников поднёс мне сердце святителя Луки — а оно ничем не пахнет, понимаете? Оно было не тронуто тлением. Три дня подряд мы служили, потом уже другие священники. А потом — эта толпа народа через весь город, 30–40 тысяч людей. Мы идём, останавливаемся, поём песнопения, владыка говорит речи; тут и правительство, идут военные, солдаты, моряки, врачи в белых халатах. Это было потрясающе!

И снова владыку Луку внесли в то место, где он служил и проповедовал, — в кафедральный собор. Кстати, он был трёхпрестольным: центральный престол в честь Святой Троицы, правый — в честь Крымских святых, левый — в честь святых Константина и Елены. В левом приделе мы служили только раз в году, на память Константина и Елены, — вот туда мы и внесли мощи святителя Луки, поставили на престол. Это была Крестопоклонная неделя. И до времени после Пасхи — по-моему, в мае, когда приехал Блаженнейший митрополит и собрались все иерархи, — мощи находились там. Заходили туда только священнослужители, прикладывались. А женщины ведь не могут зайти в алтарь — как быть? Ведь святитель Лука и их исцелял. Они ходили на кладбище, брали земельку, прикладывали к больным местам.

— То есть с того момента, как вы начали ночную службу с владыкой Лазарем, и потом — когда поднимали мощи, вносили их в кафедральный собор и поставляли в приделе Константина и Елены, — вы чувствовали, что это торжество Православия, праздник вселенского масштаба?

— Скажем так: процесс шёл по нарастающей. Всё больше людей узнавало, задействованы были средства массовой информации, мы рассказывали людям, вышла в свет книга, мы делали буклеты. То есть узнавали и те, кто вне Церкви.

С нами была алтарница, которая со святителем Лукой разговаривала вот так, как я с вами. Она нас, конечно, вразумляла, смиряла: «Отцы, вы так громко поёте акафист, хорошо поёте. А вы живите ещё так, как жил святитель Лука, и поступайте в жизни, как он поступал». «Матушка, спаси вас Господи за ваше наставление!» Она такая смиренная. Пришла к святителю Луке в Прощёное воскресенье: «Здрасьте». — «Здрасьте. Что вас привело ко мне?» — «Вот, на работе была, на Прощёную вечерню не успела попасть. Пришла попросить прощения». — «Бог простит, и меня простите». После этого так легко было общаться! Я ей говорю: «Мать, вы общались с таким святым угодником, святителем! Как же вам с нами-то тяжело общаться!»

— Батюшка, у нас всё время есть какие-то бытовые и духовные проблемы. Вот вы в момент, когда доставали мощи, что-то своё личное попросили — и оно сбылось? Святитель исполнил? Ну, не может быть, не поверю, что не просили о чем-то в этот момент...

— Мне было послано очень суровое жизненное испытание. У меня как раз в это время родился больной ребёнок. Помню, был сон, было видение. Я его прошу: «Ну ты ж всех исцеляешь — исцели моего ребёнка». А он отворачивается. Сейчас я понимаю: тогда так надо было. Я это понимаю.

 

 

IV. «Лёг спать протодиаконом кафедрального собора, а проснулся монастырским»

— Отец Василий, когда мощи святителя Луки принесли в храм, он был кафедральным собором. А в 2003 году при нём был организован женский монастырь. Главной целью было стремление, чтобы не прекращалась молитва, или это было «движение снизу» — матушки, которые были рядом, просили устроить здесь обитель?

— В советское время так случилось — не только в Симферополе, но и во многих регионах, — что, когда храмы были закрыты, изгнанные и репрессированные монахини, отсидев свой срок, возвращались. В основном все они старались селиться или находиться возле кафедрального собора. Почему? Там архиерей — следовательно, монах. Там среда, ежедневное богослужение, там возможность приложить свои силы: чтицы, те, кто следит за порядком облачения, ризничные и так далее. Им всегда хватало работы, они были востребованы — и всегда при храме.

Когда я пришёл в 1986 году, моя супруга управляла двумя хорами — большим и малым. И вот с нами на малом клиросе трудилась монахиня Антония, одна из последних насельниц Топловского монастыря¹². В 1928 году он был закрыт, и она получила 10 лет заключения.

К слову, удивительное дело: у моего отца на приходе были такие люди, пострадавшие за Христа. Советская власть давала им 10 лет лагерей — а Господь давал вдвое, втрое больше жизни… И вот, когда она вернулась, помню: клирос высокий, она спускается с лесенки и говорит: «Отец Василий, что-то у меня нога побаливает». Я отвечаю: «Мать, так вам через два года сто лет уже исполнится — а вы спрашиваете, чего бы ей болеть, этой ноге?» То есть Господь давал и здоровье, и жизнь… Помню, везу её домой вечером по шоссе — а она: «Ой, как много света, окна горят, электрические лампочки! Где же они столько света набрали?» Она ещё думала, что люди там со свечками живут. Вот такие они были. Они создавали особую атмосферу. И если попадался им архиерей, созвучный их духовным настроениям, то возникал серьёзный духовный центр.

 

Топловский Свято-Параскевиевский женский монастырь укрылся в живописном урочище среди лесистых гор Белогорского района Крыма. История монастыря уходит корнями в глубокую древность. По преданию, именно здесь, у целебного источника, претерпела мученическую кончину за проповедь Евангелия святая Параскева Римская (II век).

Обитель зародилась в середине XIX века. Начало ей положил подвиг болгарской девушки Константины (в постриге — Параскевы), которая долгие годы жила в местной пещере в молитвенном уединении. Официальное открытие монастыря состоялось в 1864 году. До октябрьского переворота Топловский монастырь превратился в один из крупнейших, образцовых и экономически независимых духовных центров всего юга Российской империи. Обитель славилась строгим уставом, образцовым садоводством, золотошвейными мастерскими, собственной иконописной школой и масштабной благотворительной деятельностью. К началу XX века здесь несли послушание сотни насельниц.

Приход советской власти принес монастырю колоссальные испытания. Некоторое время монахини пытались выжить, зарегистрировавшись как сельскохозяйственная артель. Однако в 1928 году богоборческая власть окончательно ликвидировала обитель. Закрытие сопровождалось насилием и грабежом. Храмы осквернили, монастырское кладбище разрушили, а величественный собор в честь Животворящего Креста Господня в 1929 году безжалостно взорвали. Настоятельница обители, игумения Олимпиада (Вербецкая), и десятки верных насельниц были арестованы, обвинены в антисоветской агитации и сосланы в сибирские лагеря. Многие из них приняли мученическую смерть в застенках ГУЛАГа.

Часть монахинь, выживших в ссылках или чудом избежавших ареста, тайно расселились по окрестным крымским селам (Тополевка, Кишлав, Учебное). Они тайно собирались на молитву, укрывали у себя православную литературу и святыни, опекали верующих мирян и сохранили в неизменности монастырский дух, традиции и память о дореволюционных старцах. Они стали живым мостом, перекинутым через десятилетия государственного атеизма, связавшим дореволюционную святую Русь и новую церковную эпоху.

Долгожданное возрождение Топловского монастыря началось в 1992 году, когда на святое место прибыли первые насельницы. Им пришлось начинать практически с нуля среди полуразрушенных стен и заросших лесом фундаментов. Сегодня Топловская обитель полностью восстановила свой былой величественный облик. Восстановлены храмы, вновь принимает паломников знаменитый целебный источник святой Параскевы, а монастырские стены наполнены молитвой.

 

— И обитель преобразовалась как бы сама собой… То есть вы служили в кафедральном соборе — это было самое первое ваше место служения? И вы там до сих пор служите?

— Да, с 1986 года. И вот чуть больше 20 лет назад собор был преобразован — по благословению Блаженнейшего Владимира (Сабодана (1935-2014); митрополита Киевского и Всея Украины с 1992 по 2014 г. — прим. ред.) — в монастырь. Лёг спать протодиаконом кафедрального собора, а проснулся монастырским.

— Ваша книга имела колоссальный успех в Греции. Как вы считаете, почему греки, имея своих великих святых-целителей, безоговорочно признали крымского святителя своим?

— Во-первых, потому что — возвращаемся к этому фольклорному выражению — к пустому колодцу люди не ходят. Греция узнала о святителе Луке благодаря трудам архимандрита, ныне митрополита, Нектария (Андонопулоса), митрополита Арголидского, — сейчас он возглавляет эту кафедру. Дело в том, что у нас в Крыму довольно обширная греческая диаспора, ещё с дореволюционных времён. Видимо, ещё будучи архимандритом, в рамках этих контактов он приезжал в Крым. Естественно, он интересовался особенностями нашей церковной и духовной жизни и узнал, что у нас либо уже прославлен, либо готовится к прославлению святитель Лука. Мы с ним встретились, я ему всё рассказал, он попросил какие-то материалы — я с ним поделился. Он продолжил свою работу. А поскольку он очень предприимчивый и имеет соответствующие возможности, он объехал буквально все места, где владыка Лука был в ссылке, служил, и так далее. Повстречался со всеми людьми, выпустил параллельно несколько книг о новомучениках Российских. Когда он приезжал (сейчас контакты через границу, конечно, прекратились, но прежде они были), он говорил, что его книга выдержала более 20, а то и 30 переизданий.

— Он свою книгу написал или вашу перевёл?

— Конечный продукт, я думаю, уже далёк от моей книги. Он мне говорит: «Отец Василий, мне надо было много чего менять. Даже если я писал “чёрный воронок”, они же не понимают». Потом он уже много потрудился. И, продолжая эту мысль, помню, как он призывал: «Так, греки, кто хочет приключений? Поехали со мной в Красноярск или в Ташкент!» — «Да, без проблем. Но начинаем с Крыма, конечно».

 

 

— Батюшка, в симферопольском музее святителя Луки хранятся его инструменты и латаные рясы. Есть ли среди экспонатов такой, который кажется вам самым трогательным или пронзительным, но который посетители часто не замечают?

— Есть скуфья, принадлежавшая святителю Луке. Когда берёшь её в руки, удивляешься: архиерей, профессор медицины, знаменитый на весь мир человек ходил в такой скромной, потёртой, видавшей виды скуфеечке. Вот эти его знаменитые слова — «Латай, Вера, латай, бедных много» — они о многом говорят. О том, что святитель Лука не считал себя вправе предаваться роскоши или довольству в то время, когда другие терпят нужду. Да и вся его жизнь и деятельность говорят об этом — о том, что он отдавал всего себя людям.

 

 

И вот иногда удивляешься: закончилась его земная жизнь, он явно в числе святых угодников Божиих, он перед Богом — и тем не менее возвращается сюда, приходит, помогает, буквально совершает операции, будучи уже небожителем. Люди приходят, свидетельствуют. Или буквально подсказывает. Один священник в Севастополе, отец Вячеслав, он хирург, рассказывал: «Я оперировал одного человека на печени — и чувствую, начинаю оперировать, а ничего не получается. Печень расползается, я не могу её слепить, не могу зашить. Чувствую — погибнет человек… Взмолился святителю. И чувствую: он стоит рядом и на ухо шепчет: "А теперь вот так поступи, а теперь вот так. А теперь вот это надо сделать". Я всё сделал — результат великолепен». Понимаете?

— И такими случаями полон ваш музей… А кто его начал организовывать? Кому пришла идея?

— Музей организован по благословению покойного митрополита Лазаря, тщанием и трудами первой игумении Евсевии¹⁵. А собирались экспонаты очень просто. Как-то я поднялся на колокольню, смотрю — какое-то облачение. Заинтересовались: облачение старинное. Наверное, оно святителю Луке принадлежало. А как узнать? Беру его, спускаюсь вниз. У нас там швея сидит, церковная швея, давно трудится, чинит облачение нашим священнослужителям. Спрашиваю: «Антонина, а вот это облачение, говорят, святителю Луке принадлежало? Это правда?» Она посмотрела на меня строго: «Конечно, правда». — «А как это?» — «Ну, оно же пахнет святителем Лукой!» Всё, всё, всё — в музей. Люди тоже приходили, говорили, что им принадлежат те или иные вещи святителя Луки, и мы их помещали. В Алуште мы, кстати, нашли кресло, в котором отдыхал святитель Лука. И так далее — это целая история.

 

V. «А мне тоже было страшно»

— Отец Василий, вы говорили: «Когда мы вырываем из контекста эти удивительные слова — "я полюбил страдание" — мы не можем ничего понять… А под контекстом я понимаю не цитаты, а саму жизнь владыки-мученика и его личные отношения с Господом». Удаётся ли донести до нового поколения, не заставшего ни советскую власть, ни даже 90-е годы, тот ужас, через который прошёл святитель Лука и тысячи новомучеников и исповедников, вся Русская Церковь? Какие у святителя Луки отношения с молодым поколением?

— Знаете, у меня уже внуки. Я смотрю на нашу молодёжь и борюсь с естественным желанием старческого брюзжания: «Вот, какая нынче молодёжь пошла!» Сталкиваясь с теми или иными молодыми людьми, я начинаю понимать: наша молодёжь не лучше и не хуже нас самих 50 лет назад. Они просто немножко другие. Они вырастали в иных условиях, даже чисто физических. Они борются с искушениями немного другого плана — не с теми, что выпадали на нашу долю. Но тем не менее душа — она та же, и отношение к вечной жизни твоей бессмертной души остаётся таким же: либо подчёркнуто безразличное, либо агрессивно жёсткое, либо когда человек всё-таки пытается найти некие точки опоры, став на которые он становится в подлинном смысле человеком — живущим здесь, но имеющим устремление в небо.

 

«Я полюбил страдание…»

 

Эти поразительные слова служат названием автобиографической книги архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого). Свои мемуары ослепший в конце жизни святитель уже не мог писать сам; он диктовал их близким людям в Симферополе, оглядываясь на пройденный земной путь.

Фраза, которая неверующему человеку кажется абсурдной и парадоксальной, на самом деле является квинтэссенцией глубочайшего духовного опыта христианина, познавшего Бога в горниле испытаний. Профессор В. Ф. Войно-Ясенецкий перенес три тяжелейшие ссылки. В общей сложности в тюрьмах, на этапах, в лагерях и сибирском изгнании он провел более одиннадцати лет. Святитель прошел через жестокие многодневные допросы «конвейером» (когда следователи не давали спать по 13 суток), жил в промерзших избах за Полярным кругом. Несмотря на колоссальное давление чекистов, требовавших отречься от сана, он оставался непреклонен. Даже в застенках ГУЛАГа он продолжал тайно молиться, окормлять верующих и оперировать больных, спасая тысячи жизней.

Святитель Лука открыто свидетельствовал: именно в моменты самых невыносимых скорбей и одиночества он физически ощущал присутствие Спасителя. По мысли архипастыря-хирурга, страдание — это не кара Божья, а великое очистительное средство, подобно тому как огонь очищает золото от примесей. Без несения креста невозможно подлинное духовное преображение человека. Исповедник глубоко осознал, что, сораспинаясь Христу через свои личные муки, человек становится причастником и Его Воскресения. Страдание переродило его из просто талантливого ученого в святого чудотворца.

 

Да, мы рассказываем молодёжи о святителе Луке, о его страданиях, испытаниях, искушениях. Вот один пример о связи поколений. Правнучка святителя Луки рассказывала мне такой случай. Она работала в Одессе, в каком-то медицинском учреждении. И, как в любом коллективе, там интриги, подсиживания. Короче говоря, ей надо было сделать серьёзный нравственный выбор, сказать «да» или «нет». Она мучается, терзается, потому что знает: от того, что она скажет, будет зависеть её судьба, — сами понимаете, что может с ней случиться. И вот ей снится владыка Лука: «А что, Таня, тяжело тебе сказать, страшно тебе? А мне тоже было страшно. Сколько раз меня били в застенках НКВД! А теперь пойди посмотри, сколько раз меня в Симферополе целуют».

Так что эта связь поколений есть. Думаю, каждый из нас, живущих сегодня, может вспомнить, какими мы были определённое количество лет назад, какими стали спустя 20–30 лет, какими являемся сейчас. Не вдаваясь в глубокие социокультурные исследования, скажу так: вот заходит молоденькая девушка или молоденький юноша к нам в собор и вдруг падает на колени. Я смотрю — а ведь он так искренне молится, как у меня, может, уже и не получится. Потом он мне рассказывает: «Я просто зашёл на Пасху. А куда было на Пасху пойти? Бары закрыты, рестораны тоже, а тут церковь! Там кричат, шумят, громко скандируют: "Христос воскресе!" — "Пошли туда?" — "Пошли!"» И друзья, говорит, постояли-постояли, через час начали зевать, ушли. «А я, — говорит, — остался. Достоял до конца службы и понял: это то место, где я должен быть всю жизнь». И дай Бог им всегда жить с Ним!

 

 

— Батюшка, глядя на историю вашей семьи и семьи святителя Луки, замечаешь удивительную симметрию. Почти все потомки святителя стали врачами, продолжив его земное призвание. В вашей же семье все пятеро братьев выбрали путь священнослужения, который проложил ваш отец. В чём, по-вашему, секрет такой крепкой преемственности? И что важнее для воспитания династии — строгое наставление отца или некий царящий в семье дух, который делает выбор ребёнка предопределённым и при этом абсолютно свободным?

— Думаю, вы будете удивлены, но отец мне никогда не говорил, что я должен стать священнослужителем. Он считал — так же, как считаю теперь я, — что не он мне должен об этом говорить, а я ему. Когда я вернулся из армии, я подошёл к отцу и сказал: «Папа, я хочу быть таким, как ты». При этом надо учитывать, что, когда мне было 8–9 лет, я уже бывал в Московской духовной семинарии. Помнится, как отец Матфей (Мормыль) пел там на Рождество тропари, колядки, а мне было семь лет — меня ставили на табуретку, чтобы было видно, и я читал перед Патриархом стихи о Рождестве Христовом. Я помню отца Матфея, помню этих архимандритов, которые тогда были ещё молодыми студентами и многие из которых уже преставились. То есть для меня это было настолько естественно: «Папа, я хочу быть священнослужителем!» — «Хорошо, хорошо».

Перед поступлением надо было пройти определённое собеседование. Комиссия. Это советское время. Комиссия сидела строгая, смотрела: кто ты, что ты, с какой целью идёшь. И вот когда я заходил и говорил… «А фамилия твоя как? Марущак? — Да. — Марущак — это твой папа? Ага. Всё, иди, иди, не занимай время, нам тут надо прощупать неизвестных личностей».

По поводу династии. Отец, можно сказать, стал священнослужителем по благословению преподобного Кукши Одесского (1875–1964, схиигумен, известный старец, подвижник Глинской и Киево-Печерской традиции. Прославлен в лике святых в 1994 г. — прим. ред.). В советское время папа ехал на приход — а ему нужно было на двух электричках преодолеть 140 километров, — мама в это время собирала всех нас, детей: «Деточки, становитесь на коленочки и молитесь святителю Николаю». Потому что папа будет ехать очень долго, а к нему подсядет «товарищ», который начнёт объяснять ему политику партии. И если папа что-то не так скажет — тут же у нас, как говорится, будут проблемы. Мы все помним, как было репрессировано громадное количество священнослужителей. То есть мы себе отлично представляли, что такое путь священника, но также помнили, какой любовью, каким уважением, каким почтением был окружён наш папа, как люди к нему относились.

Мы ездили общаться со старцем Серафимом (Тяпочкиным) (1894–1982; известный старец, исповедник, проведший годы в лагерях, служивший в селе Ракитное Белгородской области — прим. ред.) в Белгородскую область. Сидя просто за столом, он вспоминал, скажем, о персонажах обновленческого движения — представляете, как это? Незабываемо и общение с отцом Иоанном (Крестьянкиным), во время встречи с которым я получил от него личное благословение ехать на приход, потому что я "там нужен и меня там ждут". Приехав в Симферополь, в кафедральный собор, я обнаружил, что мой предшественник, протодиакон Николай Бондаренко, который долго служил со святителем Лукой, преставился, и необходима замена. И вот я, старший, протодиакон, служу 40 лет в Симферополе. Второй брат, протоиерей Сергий, был благочинным, митрофорным протоиереем в Запорожье; он уже преставился. Третий сейчас служит благочинным города Никополя — они там сейчас молятся, переносят все страдания, выпавшие на их долю. Четвёртый брат служит в Храме Христа Спасителя в первопрестольном граде, был иподиаконом двух Святейших патриархов — покойного Святейшего Алексия II и Святейшего патриарха Кирилла. Пятый брат — регент, протоиерей, там же в Никополе; сестра замужем за священником. То есть это было как-то само собой разумеющимся. Без всяких громких фраз мы просто жили жизнью Церкви. И продолжаем, по милости Божией ею жить.

 

 

— Отец Василий, вы писали: «Масштаб личности святителя Луки настолько огромен и колоссален, что чем больше мы занимаемся исследованием его жизни, творений, его гомилетического наследия, тем больше понимаем, насколько колоссален и велик этот человек». О чём ещё вы мечтаете написать? Что ещё не сказано о святителе Луке?

— Не знаю, насколько у меня получится ещё что-то написать. Сейчас гораздо легче общаться с людьми, рассказывать об этом великом святом, как говорится, глаза в глаза. В своё время я объехал, наверное, пол-Европы — выступал в Будапеште, Зальцбурге, Мюнхене, во многих городах Германии. Недавно мы с владыкой Нестором, викарием Симферопольской и Крымской епархии, были в Ташкентской епархии, в Бишкеке, в Кыргызстане, рассказывали о святом Луке. Слава Богу, что слово наше сейчас разносится далеко. Иногда мы даже не представляем себе, как оно отзовётся. И дай Бог, чтобы память об этом святом, а наипаче молитва к нему, была и отрадой, и утешением, и вразумлением, и наставлением.

Сейчас издано громадное количество проповедей святителя. Нужно просто отключить все эти внешние раздражители — радио, телевидение, интернет, — помолясь святителю Луке, тихонечко открыть его проповеди и послушать, что он говорил. В 1995 году ныне покойный иподиакон Михаил дал мне две катушки с аудиозаписями. На них было две проповеди святителя Луки — его голос, записанный в 1954 или 1956 году. Я просто ставил на амвон колонки и после запричастного стиха говорил: «Мы, братья и сёстры, готовим канонизацию святителя Луки. Вот с этого амвона столько-то лет назад он проповедовал. Давайте мы его послушаем». Включаем магнитофон — и из динамиков льётся голос святителя Луки. Это потрясающе! Помню до сих пор — сколько лет прошло. Сила слова святителя, его духовная мощь, крепость веры и мудрость наставника оставляет неизгладимое впечатление. Дивен Бог во святых Своих!

 

Беседовала Я.В. Гальченко