Говорят, «кто в море не тонул, тот Богу не маливался». Что и понятно: только при неизбежности гибели, предотвратить которую нет никакой возможности, человек взывает к Спасителю, весь обращаясь в мольбу о чудесном избавлении от неминуемого. Но и вся наша жизнь издавна уподоблялась морской пучине, все мы в этом смысле — мореплаватели вроде Одиссея, возвращающегося и все никак не могущего вернуться на Итаку, теряя спутников и переживая множество приключений. Одни — капитаны, другие — моряки или пассажиры, а то и пленники, рабы — когда как, в зависимости от эпохи. При этом, как отметил Пушкин, «бывают странные сближения». Взять ту же Итаку. Далеко не все знают, что этот остров, как и ряд других Ионийских островов, был освобождён русскими моряками под началом святого флотоводца Федора Ушакова в ходе войны России с республиканской Францией в царствование Павла I.
Так эпос Гомера дополняется фактами Нового времени. Прошлое раскрывается через настоящее и наоборот; нынешние конфликты обязывают вспомнить уже имевшие место в истории и по-новому повторяющиеся на новых витках ее спирали. Но все противостояния сводятся к одному — противостоянию добра и зла. Битве, поле которой, по Достоевскому, сердца людей. Выигравших ее Церковь прославляет как святых. Причислен к ним и освободитель Итаки — единственный в мировой истории адмирал, одержавший 43 победы и не проигравший ни одного сражения. А также — единственный флотоводец, чье имя занесено в святцы. И, разумеется, не за воинскую доблесть и мастерство, а за праведную жизнь. На ней и сделаем акцент.
Начало пути и первое испытание
Примечательна сама дата появления на свет нашего героя: Федор Федорович Ушаков, сын отставного сержанта лейб-гвардии Преображенского полка Федора Игнатьевича и его супруги Параскевы Никитичны родился в сельце Бурнаково Романовского уезда Ярославской провинции 13 февраля 1745 года — между празднованием памяти двух воинов-великомучеников: Феодора Стратилата и Феодора Тирона (память 8 и 17 февраля соответственно). Как говорится, «по имечку и житие». Еще одна немаловажная для понимания его внутреннего строя и жизненного пути подробность: его дядя, брат отца, прославлен в лике преподобных и известен как Федор Санаксарский. Жизнь его удивительна: как практически все дворянские дети послепетровского времени Иван (так звали подвижника в миру) с юности служил в столичной гвардии, но, почувствовав неодолимую тягу к молитве, сбежал из Петербурга в двинские леса. Был сыскан, доставлен к Императрице, и та, увидев в дезертире будущего подвижника, отнеслась к нему милостиво: казарму сменила келия Александро-Невской лавры, где Иван принял в 1748 году монашеский постриг с именем Федор.
Редким для дворянского сословия тех лет благочестием отличались и родители будущего адмирала, что, естественно, формировало и его самого. Большое семейство Ушаковых регулярно молилось и причащалось в храме Богоявления-на-Острову в трёх верстах от Бурнаково на левом берегу Волги. Но кроме молитв в церкви и дома, и типичного для мальчишек его возраста и круга времяпровождения было и нечто особенное. В частности — хождение на медведя вместе со смельчаками-ровесниками и деревенским старостой. Так воспитывалось бесстрашие, сноровка, сообразительность, быстрота реакции и другие качества, необходимые для военачальника. По словам его биографов, Федор Ушаков, скромный и уступчивый в обычных условиях, как бы перерождался в минуты опасности и без страха смотрел ей в лицо, принимая при этом неожиданные решения, от правильности которых зависела не только собственная жизнь, но и множество других жизней. Это касалось не только боевых действий, да и не в них впервые отличился выпускник Морского кадетского корпуса, направленный в чине капитана 2-го ранга в Азовскую флотилию после нескольких лет службы в Балтийском флоте.
Вскоре после того, как в августе 1783 года Ушаков прибыл в Херсон, в городе заполыхали костры — началась эпидемия чумы. Оградить от морового поветрия своих подчиненных дело не офицеров, а лекарей, но их катастрофически не хватало. Как быть?
Разделив всю команду на артели, у каждой из которых была своя палатка из камыша с установленными по ее сторонам козлами для проветривания белья, Ушаков ввёл строжайший санитарный режим; если в артели появлялся заболевший, его немедленно отправляли в больничную палатку, расположенную на значительном удалении, а ту, где он жил, сжигали вместе со всеми вещами больного; остальные артельщики переводились на строжайший карантин; общение одной артели с другой категорически запрещалось. Наш герой лично следил за выполнением всех предпринятых им мер и в результате чума в его команде исчезла на четыре месяца раньше, чем в других. Следует отметить также, что в самый тяжёлый период эпидемии он никого не посылал в госпиталь, переполненный больными, и спас тем самым от смерти множество людей, пользуя их при своем подразделении. Это не осталось незамеченным: за свою первую победу — победу над чумой — Ушаков был произведен в капитаны 1-го ранга и получил первую награду — орден святого Владимира 4-й степени.
За Херсоном последовал Севастополь: будущий флотоводец прибыл туда в августе 1785 года на 66-пушечном линейном корабле «Святой Павел». А два года спустя, 11 августа 1787 года, Турция объявила России войну.
Русская‑турецкая война 1787–1791 гг. стала фактически продолжением предыдущей войны, завершившейся в 1774 году подписанием Кючук‑Кайнарджийского мира. Тот договор больно ударил по престижу Османской империи: Турция не только лишилась рычагов влияния на Крым, но и вынуждена была признать право российских судов свободно ходить по Чёрному морю и проливам. Неудивительно, что в Стамбуле зрели реваншистские настроения — поражение воспринимали как временную неудачу.
Присоединение Крыма к России стало для Порты особенно болезненным ударом. Ещё одним раздражителем стал Георгиевский трактат: Грузия перешла под протекторат России. Апогеем дипломатической напряжённости стала поездка императрицы Екатерины II в Крым в сопровождении австрийского императора Иосифа II: в Стамбуле этот демонстративный вояж восприняли как открытое утверждение российского господства в регионе.
Обе стороны активно готовились к столкновению. Турция при султане Селиме III пыталась модернизировать армию и флот с помощью европейских инструкторов, укрепляла ключевые крепости. Россия, в свою очередь, наращивала Черноморский флот и укрепляла рубежи в Северном Причерноморье, а также заключила союз со Священной Римской империей — этот фактор позже серьёзно осложнил положение турок.
Поводом к войне стал турецкий ультиматум с требованием вернуть Крым, признать Грузию вассалом Порты, дать право досматривать русские торговые суда и уступить ряд территорий. После отказа России посланника Булгакова заключили в Семибашенный замок — по османскому обычаю это означало объявление войны. 13 (24) августа 1787 года Османская империя официально объявила войну. Уже через несколько дней турецкая флотилия атаковала русские суда у Кинбурна.
Именно в этих условиях раскрылся талант святого Федора Ушакова: на фоне большой политики и масштабных приготовлений молодой, но уже опытный флотоводец готовился вписать своё имя в историю морских сражений.
«Употребив старание и искусство»
Турецкая эскадра, намного превосходившая по численности только начинавший строиться Черноморский флот, выдвинулись к российским берегам. И если Екатеринославской армии генерал-фельдмаршала Г. А. Потемкина-Таврического и Украинской генерал-фельдмаршала П. А. Румянцева-Задунайского предписывалось первое время лишь охранять границы, Севастопольскому флоту был дан приказ реагировать на турецкое вторжение решительно и без промедления.
Силы были неравны: 3 июля у острова Фидониси семнадцати линейным кораблей и восьми фрегатом Османской империи противостояли два русских линейных корабля и десять фрегатов. Но «не в силе Бог, а в правде»: командовавший авангардным отрядом Ушаков, «употребив старание и искусство», не только лишил возможности командующего турецким флотом Эски-Гассана охватить русские корабли и взять их на абордаж, но и отрезал от основных сил два передовых турецких корабля, обратившиеся в бегство «с великой поспешностью». Эски-Гассану оставалось лишь пуститься вдогонку своим кораблям, иными словами — расписаться в собственном поражении.
Командуя только авангардом, Ушаков, по сути, руководил боем всей эскадры и взял, говоря словами Суворова, не числом, а уменьем. При этом в донесении поставил на первое место не себя, а своих подчинённых, приписав победу именно им: «Все находящиеся в команде вверенного мне корабля «Святого Павла» господа обер-офицеры и нижних чинов служители каждый по своему званию определенные от меня им должности исполняли с таким отменным старанием и храбрым духом, что за необходимый долг почитаю отнесть им всякую за то достойную похвалу».
Никаких признаков тщеславия — ни тогда, ни после блистательной победы недалеко от Керченского пролива в начале июля 1790 года. «Я сам удивляюсь проворству и храбрости моих людей, — писал, уже будучи контр-адмиралом, Федор Федорович. — Они стреляли в неприятельский корабль не часто и с такою сноровкою, что, казалось, каждый учится стрелять по цели». Но разве выучка экипажа, слаженность его действий — не заслуга командира, тренировавшего своих моряков и во время чумы?
Отличало Ушакова кроме скромности и великодушие, или, лучше сказать, величие духа, проявившееся и при очередной победе месяц спустя, и множество раз после.
Сражение у Фидониси. Худ. Владимир Косов. 2021 г.
Источник: Wikimedia / Kosov vladimir 09071967 / CC BY-SA 4.0
Между Гаджибеем и Тендрой
28 августа турецкий флот, стоявший на якоре между Гаджибеем (впоследствии на его месте будет построена Одесса) и мысом Тендра, был внезапно атакован гораздо меньшей по численности русской эскадрой. Турки начали спешно стали рубить канаты и в беспорядке отходить к Дунаю. Уже победа, но ещё не окончательная: закрепляя успех корабль адмирала «Рождество Христово» вступает в бой сразу с тремя турецкими кораблями, остальные русские суда следуют примеру командующего. Турки бегут, но флагманский корабль адмирала Саид-бея «Капудания» отстает, получив сильные повреждения — отстает, но, окруженный нашими судами, не сдается. Сопротивление, однако, становится бессмысленным после того, как «Рождество Христово» подходит к «Капудании» и сбивает с расстояния тридцати сажен все мачты турецкого флагмана, а затем, встав бортом против его носа, готовится к очередному залпу.
«Люди неприятельского корабля, — докладывал впоследствии Федор Федорович, — выбежав все наверх, на бак и на борта, и поднимая руки кверху, кричали на мой корабль и просили пощады и своего спасения. Заметя оное, данным сигналом приказал я бой прекратить и послать вооруженные шлюпки для спасения командира и служителей, ибо во время бою храбрость и отчаянность турецкого адмирала трехбунчужного паши Саид-бея были столь беспредельны, что он не сдавал своего корабля до тех пор, пока не был весь разбит до крайности».
Не только разбит — «Капудания», объятая пламенем, взлетела на воздух вместе с оставшимся на ней экипажем и казной турецкого флота сразу после того, как русские моряки сняли с нее капитана, офицеров и самого Саид-бея.
Взрыв огромного флагманского корабля на глазах всего турецкого флота стал впечатляющим завершением сражения при Тендре, но точку в морских боях с Османской империей не поставил: султан Селим III еще надеялся взять реванш для подписания мира на выгодных для Турции условиях. Но как совладать с Ушаковым? Вся надежда была на флот из африканских владений под предводительством прославленного алжирца Сеид-Али. В своей победе тот не сомневался и заявил султану, что доставит ему русского адмирала в оковах, еще не понимая, с кем ему придется иметь дело.
В 1780‑х годах, расположенный на североафриканском побережье Алжир формально входил в состав Османской империи, но обладал широкой автономией: уже более ста лет страной управляли избираемые деи, чья власть опиралась на янычар и морских капитанов, а не на прямое распоряжение из Константинополя. Эта особенность определяла и военную роль Алжира: когда в ходе Русско‑турецкой войны султан Селим III стал остро нуждаться в усилении флота, он привлёк алжирские эскадры. Так сложился «османско‑алжирский флот», в котором заметную роль играл отряд под началом Сеид‑Али — опытного и грозного командира, прозванного «Львом Полумесяца».
Репутация алжирцев как пиратов сложилась из‑за вековой практики каперства: из своих портов корсары выходили в Средиземное море, нападая на торговые суда, захватывая грузы и людей. Такие набеги были не просто разбоем, а важной частью экономики. Для европейцев это закрепляло образ алжирцев как морских разбойников.
Для Османской империи союз с Алжиром был прагматичным решением: султан получал готовые, манёвренные и опытные силы. Для русского флота это означало, что противник становился сложнее: помимо регулярных турецких кораблей, приходилось учитывать стремительные алжирские суда и тактику их командиров. Именно этот сплав сил и сделал морские сражения той войны особенно напряжёнными — и именно в противостоянии с ним раскрылся тактический талант святого Федора Ушакова.
«Великий! Твоего флота больше нет»
Неожиданное появление русской эскадры 31 июля близ мыса Калиакрия снова застало врасплох турецкий флот, стоявший в линии на якоре под прикрытием береговых батарей. В панике турки стали спешно рубить канаты, поднимать паруса, несколько кораблей при этом, не справившись с управлением при сопутствующим русским порывистом ветре, столкнулись друг с другом на крутой волне, что только усилило неразбериху. Воспользовавшись ей, Ушаков, пишет его биограф, «принял изумительное по находчивости решение и повел свой флот между турецкими кораблями и беспрестанно палящей береговой батареей, отрезая корабли от берега. Бой разгорелся с потрясающей силою. Боевая линия турок была разбита, их корабли были настолько стеснены, что били друг в друга, укрываясь один за другого. Ушаков на флагманском корабле «Рождество Христово» погнался за пытавшимся уйти Сеид-Али и, сблизившись с ним, атаковал его. Первым же ядром с русского флагмана на алжирском корабле вдребезги разнесло фор-стеньгу, щепа от которой отлетела в Сеид-Али, тяжело ранив его в подбородок. Окровавленный алжирский предводитель, не так давно похвалявшийся пленением Ушакова, был унесен с палубы в каюту. Русские корабли, окружив противника, буквально осыпали его ядрами. Турецкий флот был «совершенно уже разбит до крайности» и в очередной раз бежал с поля боя. Наступившая темнота, пороховой дым и перемена ветра спасли его от полного разгрома и пленения. Весь турецкий флот, лишившийся двадцати восьми судов, разбросало по морю. Большая часть экипажей была перебита, в то время как на русских кораблях потери были незначительны».
Словом, свое обещание Сеид-Али не исполнил. Мало того: когда в разгар курбан-байрама заваленные трупами и раненными остатки турецкой эскадры появились у крепостей Босфора, флагманский корабль «славного алжирца», войдя на рейд, стал тонуть у всех на виду и взывать о помощи пушечными залпами.
«Великий! Твоего флота больше нет!», — доложили Селиму и тому ничего не оставалось как запросить Россию о мире, что и был подписан в Яссах 29 декабря 1791 года.
«Великий! Твоего флота больше нет»
Между войнами
За блистательную победу Ушакову был пожалован орден святого Александра Невского, а на смену ратным подвигам пришло руководство починкой кораблей и строительством новых. Строились также новые пристани, но тут дело осложнялось тем, что матросы и нижние чины, жившие в хижинах и казармах по низменным местам бухты, дыша гнилым воздухом болот Инкермана, заболевали, а нередко и умирали.
Борясь со смертоносной заразой, Ушаков распорядился построить казармы, а также госпиталь в наиболее здоровых местах, заботился и об устройстве дорог, рынков, колодцев, снабжении города пресной водою, жизненными припасами и о многом другом. При этом из-за проволочек с поступлением денег на содержание Черноморского флота ему нередко приходилось выдавать по несколько тысяч в контору Севастопольского порта из собственного кармана, чтобы не останавливать производства работ. К тому же Ушаков «чрезвычайно дорожил казенным интересом, утверждая, что в собственных деньгах должно быть щедрым, а в казенных скупым, — и правило сие доказывал на деле».
Не осталась незамеченной и его глубокая вера: флотоводец «каждый день слушал заутреню, обедню, вечерню и перед молитвами никогда не занимался рассматриванием дел военно-судных; а произнося приговор, щадил мужа, отца семейства многочисленного; и был исполненный доброты необыкновенной...». Понимая, что всеми своими победами он обязан Господу Богу, Федор Федорович перестроил и значительно увеличил небольшую соборную церковь, освещенную в честь покровительствующего морякам святителя Николая.
По свидетельству современника-очевидца, Ушаков «к вере отцов своих оказывал чрезвычайную приверженность», будучи для своих подчиненных образцом не только отваги и воинского искусства, но и традиционного для истинно русского человека благочестия, существенно поколебавшегося среди аристократии с началом петровских реформ. Примечательно и то, что пожелавшая видеть у себя героя Екатерина II «встретила в нем человека прямодушного, скромного, мало знакомого с требованиями светской жизни». По-видимому, последняя вообще не интересовала Ушакова, пожалованного за заслуги перед Престолом и Отечеством чином вице-адмирала и подарком Императрицы — золотым складнем-крестом с мощами святых угодников.
Между тем во Франции восторжествовали «свобода, равенство, братство». Казнь Людовика XVI и Марии-Антуанетты, расправы с аристократией, духовенством и погром католической церкви потрясли Екатерину и сделали убеждённым защитником монархической государственности в Европе вступившего на Российский Престол 5 (16) апреля 1797 году Павла I.
Начатые им реформы совпали с вторжением в Италию армии Бонапарта — заключительным этапом пятилетней войны революционной Франции с европейской коалицией. Столкновение с французами представлялось неизбежным, и Ушакову был доставлен высочайший рескрипт: «Коль скоро получите известие, что французская эскадра покусится войти в Черное море, то немедленно, сыскав оную, дать решительное сражение». Угроза французского вторжения нависла и над Турцией, сделав ее союзницей России, но союзницей, мягко говоря, ненадежной, о чем после.
В начале августа 1798 года Император приказывает Ушакову «тотчас следовать и содействовать с турецким флотом противу зловредных намерений Франции, яко буйнаго народа, истребившего не токмо в пределах своих веру и Богом установленное правительство и законы... но и у соседственных народов, которые по несчастию были им побеждены или обмануты вероломническими их внушениями». Приказ есть приказ: Черноморский флот взял курс на Константинополь, и приближение русской эскадры к Босфору оказывается достаточным, чтобы султан Селим III объявил сорвавшейся с цепи Франции войну.
Россия и Османская империя веками оставались непримиримыми соперниками: их противостояние, начавшееся ещё при царе Иване Грозном и султане Сулеймане Великолепном, тянулось почти без перерыва до распада обеих империй. Борьба шла за контроль над Чёрным морем, Крымом, Кавказом и Балканами — каждая крупная война оставляла глубокий след в истории обеих держав.
Однако в этой череде конфликтов случались редкие, но яркие исключения — периоды, когда давние противники становились союзниками перед лицом общей угрозы.
Первый такой эпизод пришёлся на 1798–1799 годы. Причиной сближения стал Египетский поход Наполеона: Франция захватила Египет — провинцию Османской империи — и султан Селим III обратился за помощью к России. В декабре 1798 года стороны подписали союзный договор: Россия направляла флот, а Турция обеспечивала его содержание и свободный проход через проливы. Объединённые силы действовали совместно — в том числе эскадра Федора Ушакова освобождала Ионические острова от французов. Это был редкий пример скоординированных боевых действий двух держав против общего врага.
Второй заметный случай союза относится к началу 1830‑х годов. Наместник Египта Мухаммед Али поднял мятеж против султана Махмуда II и, разгромив турецкие войска, продвинулся вглубь Малой Азии — Константинополь оказался под прямой угрозой. Тогда султан принял помощь императора Николая I: в Босфор вошли русские корабли, был высажен десант в размере 11 тысяч человек, который прикрыл столицу. Дипломатическим итогом стала Ункяр‑Искелесийская конвенция 1833 года. По ней Россия обязалась защищать Турцию в случае новой угрозы, а Турция закрывала проливы для военных кораблей третьих держав.
Эти эпизоды показывают, как прагматизм и общая опасность могли на время превратить соперников в союзников — пусть и ненадолго.
Торжество православия и разница менталитетов
Столица Османской империи оказала «Ушак-паше» и его морякам радушный прием, и, пробыв в Константинополе две недели, «дав туркам опыт неслыханного порядка и дисциплины», 8 сентября русская эскадра снялась с якоря и при благополучном ветре выдвинулась к Дарданеллам для соединения там с турецким флотом. Командующим объединенными силами назначили вице-адмирала Ушакова, а капудан-паша Кадыр-бей именем султана обязан был почитать его как учителя.
В первую очередь предстояло выбить французов с Ионических островов у юго-западного побережья Греции, взяв главный из них — Корфу. Его мощнейшие в Европе бастионы считались неприступными, но задачу облегчало то, что коренное население островов составляли православные греки — к ним и обратился Ушаков с письменным призывом содействовать в «низвержении несносного ига» французских безбожников. И был услышан: воодушевленные прибытием русской эскадры островитяне взялись за оружие, а наш десант с их помощью начал освобождать один остров за другим — за Цериго (Китирой) последовал Занте (Закинф), где французский гарнизон сдался, а сошедший на берег вместе с командой для благодарственного молебна в церкви святого Дионисия русский адмирал был встречен колокольным звоном.
Как вспоминал очевидец, улицы украсились выставленными в окнах российскими флагами; жители высыпали на улицы с такими же флажками и цветами, Ушакова повсюду встречали «с особенными почестями и радостными криками; по следам его бросали цветы; матери, в слезах радости, выносили детей, заставляя их целовать руки наших офицеров и герб российский на солдатских сумках. Женщины, а особливо старые, протягивали из окон руки, крестились и плакали».
То же самое повторилось и на острове Кефалония (Кефалиния), но это торжество православия существенно омрачали «союзники», что вели себя как оккупанты и не пользовались симпатиями местного населения. Ушакову то и дело приходилось быть посредником-миротворцем, а также заступником за французских военнопленных, чей крови жаждал Кадыр-бей.
Чего стоит хотя бы такой эпизод. Когда Ушаков принял первых пленных на острове Цериго, турецкий адмирал просил его о позволении употребить против них военную хитрость.
— Какую?
— По обещанию Вашему, французы надеются отправиться в отечество и лежат теперь спокойно в нашем лагере. Позвольте мне подойти к ним ночью тихо и всех вырезать.
Получив категорический отказ, турок был немало удивлен. Как недоумевал и командовавший сухопутными турецкими войсками Али-паша, когда русский адмирал препятствовал как мог турецким бесчинством на греческом и албанском побережьях. В военном же отношении толку от «союзников» не было никакого: Ушаков ставил их корабли позади своей эскадры. Не следовала турецкая сторона и своим предусмотренным договором снабжения русских продовольствием, амуницией и материалами, необходимых для текущего ремонта судов. В результате перед взятием Корфу эскадра Ушакова оказалась «в крайне бедственном состоянии».
«Если бы я имел один только полк российского сухопутного войска для десанта, непременно надеялся бы я Корфу взять совокупно вместе с жителями, которые одной только милости просят, чтобы ничьих других войск, кроме наших, к тому не допускать», — писал вице-адмирал в донесении Государю. Полка не было, в состав десанта пришлось вводить и турок, что создало дополнительные проблемы…
Корфу
Поддерживая дух своих моряков, подавая им пример неутомимой деятельности Ушаков, как вспоминал капитан-лейтенант Егор Метакса, «день и ночь пребывал на корабле своем в трудах, обучая матросов к высадке, к стрельбе и ко всем действиям сухопутного воина». Штурму мощнейшего в Европе бастиона препятствовали и на редкость лютая зима, и отчаянное сопротивление французов, вполне объяснимое в виду перспективы быть поголовно вырезанными турками, если не заступятся русские. И все же крепость решено было штурмовать не откладывая, при первом же удобном ветре.
Свое напутствие воинам Ушаков изложил в инструкции, закончив ее так: «...поступать с храбростию, благоразумно и сообразно с законами. Прошу благословения Всевышняго и надеюсь на ревность и усердие господ командующих».
Надежда оправдалась: благоприятный ветер подул, что символично, на следующий день после именин адмирала — 18 февраля; штурм начался в 7 утра с взятия острова Видо (Птихии), прикрывавшего с моря главную крепость. Бесстрашие Ушакова в сочетании со знанием военного искусства проявилось и здесь: он подошел на своем судне вплотную к берегу против батареи французов и снес ее своим огнем; одновременно с этим на флагмане «Святой Павел» был поднят сигнал к высадке десанта, рассаженного на гребные суда; при поддержке корабельной артиллерии десантники высадились, утвердились между вражескими батареями и двинулись к центру острова.
И снова о разнице менталитетов. Когда турки, входившие в его состав, озлобленные яростным сопротивлением французов, принялись резать головы всем пленным, попавшимся в их руки, «наши офицеры и матросы — пишет летописец Средиземноморского похода, офицер Егор Метакса — кинулись вслед за турками, и так как мусульманам за каждую голову выдавалось по червонцу, то наши, видя все свои убеждения недействительными, начали собственными деньгами выкупать пленных. Заметив, что несколько турок окружили молодого француза, один из наших офицеров поспешил к нему в то самое время, когда несчастный развязывал уже галстух, имея перед глазами открытый мешок с отрезанными головами соотечественников. Узнав, что за выкуп требовалось несколько червонцев, но не имея столько при себе, наш офицер отдает туркам свои часы — и голова француза осталась на плечах...»
Но полумеры, как известно, не спасают: командиру русских десантников пришлось составить каре, чтобы в его середине укрывать пленных французов, и Бог весть скольким из них только благодаря этому удалось спастись. «Русские и здесь доказали, что истинная храбрость сопряжена всегда с человеколюбием, что победа венчается великодушием, а не жестокостью, и что звание воина и христианина должны быть неразлучны».
К двум часам пополудни остров был взят, а на следующий день, 19 февраля, пал и бастион Корфу. «Ура русскому флоту! — воскликнул, узнав об этом Суворов. И далее — удивительное признание: «Я теперь говорю сам себе: зачем не был я при Корфу хотя мичманом?».
Радоваться чужому успеху, восхищаться собратом, преуспевшем на том же поприще, что и ты — дар, может быть, столько же редкий, как и смирение. А что как не оно — ставить себя на второй план, будучи никак не менее одаренным?
Путь французов на Корфу начался с революции, которая запустила цепь войн, в ходе которых Франция стремительно расширяла влияние в Европе. Приход к власти Наполеона ускорил этот процесс: его экспансия в Италии и на Балканах напрямую затронула Восточное Средиземноморье.
До французского захвата Ионические острова, включая Корфу, принадлежали Венецианской республике. После падения Венеции в 1797 году по условиям Кампоформийского мира острова отошли к Франции. Так Корфу стал частью французских владений — и сразу приобрёл важное стратегическое значение: он служил опорным пунктом для контроля морских путей, снабжения экспедиций (вроде Египетского похода) и давления на Османскую империю и Россию.
Французское правление на Корфу было жёстким и прагматичным: власти укрепляли крепость, перестраивали систему управления, пытались ввести новые административные порядки и налоги. Для местного населения это означало рост повинностей и утрату привычных форм самоуправления. Отношение островитян к французам было настороженным и часто враждебным: люди тяготились новыми порядками и видели в оккупантах чуждую силу. Именно поэтому, когда в 1799 году русско‑турецкая эскадра под командованием Ф. Ф. Ушакова осадила Корфу, большая часть местных жителей поддержала снятие французской власти.
После падения французского гарнизона острова на время вышли из-под контроля Парижа. Однако история французского присутствия не закончилась: по Тильзитскому миру 1807 года Ионические острова вернулись в орбиту Франции — вплоть до новых перемен, продиктованных большой европейской политикой.
Республика Семи Островов и победы, о каких мало кто знает
Формат статьи не позволяет сказать о нашем герое многое из того, что представляется немаловажными чертами к его портрету, ставшему иконой, как и сама жизнь флотоводца — житием. Но нельзя не упомянуть о таком, например, проявлении заповеданной Христом любви к врагам: все взятые в плен французы были посажены по распоряжению адмирала на баржи и отправлены домой. Ценой свободы стало обещание никогда не воевать с русскими, но было ли оно выполнено с вторжением Наполеона в Россию — неизвестно.
Следующий факт: на Ионических островах Ушаковым была образована независимая Республика Семи Островов. Непобедимый флотоводец проявил себя и как стратег, и как дипломат, и как государственный деятель. Православный монархист, он дал этим островам конституцию, что говорит о широте его взглядов при верности русскому самодержавию, существенно отличавшемуся от европейского абсолютизма. Причем, как утверждает автор книги о нем, Валерий Ганичев, эта конституция была самой демократической в XIX веке в Европе.
Кроме демократической государственности Ушаков дал учрежденной им республике государственный язык — греческий, так как большинство населения островов были греками, хотя местная элита состояла из католиков-венецианцев. Но самым главным деянием адмирала, по словам Ганичева было возвращение на острова православной епархии. «Это был большой и серьезный шаг. Потому что с 1400-х годов на островах было католичество. В Керкире (Корфу) был избран митрополит, и началась православная страница в истории островов».
Наконец, войска Ушакова освободили от французов сначала Бари, затем Неаполь, а после и Рим. Суворов в то время громил «непобедимую армию» Наполеона в Северной Италии, но если о его героическом переходе через Альпы и прочих победах знает, пожалуй, каждый, то о нашем герое этого сказать нельзя. Как справедливо отмечал в середине XIX века военный министр Д. А. Милютин, «за блеском побед Суворова как-то забыли блеск побед Ушакова».
Следует также упомянуть и о заботе Ушакова о греческом населении созданной им республики, его стараниях насколько возможно помочь ему в его нуждах, особенно — бедноте. Сенат острова Корфу не без оснований именовал его не только освободителем, но и «отцом своим». Примечательна и дарственная надпись на золотой медали от жителей родины Одиссея: «Феодору Ушакову, российских морских сил главному начальнику, мужественному освободителю Итаки». Однако освободилась она, как и шесть других островов, увы, ненадолго…
Итака русского морехода
После убийства в ночь на 11 марта 1801 года императора Павла I и изменения российской политики Федор Федорович вернулся в Петербург, где пять лет, до своего ухода в отставку в декабре 1806-го, занимал должность главного командира Балтийского гребного флота, начальника Петербургских флотских команд и председателя квалификационной комиссии «по производству в классные чины шкиперов, подшкиперов, унтер-офицеров и клерков Балтийских и Черноморских портов» при Морском кадетском корпусе. И, не имея собственных детей, сосредоточил всю свою заботу на осиротевших племянниках, а также на столичной бедноте. Одних снабжал деньгами и одеждой, о других ходатайствовал перед более обеспеченными лицами.
Сохранилось его письмо известному благотворителю графу Н. П. Шереметеву, где, в частности, говорится: «Зная доброе расположение Ваше к спасительным делам и благодеянию, посылаю к Вашему Сиятельству двух странниц, пришедших из отдаленного края просить позволения о построении храма Божиего и устроении жилищ в пользу увечных и больных. По их бедности я содержу их в своем доме и одел их». Видимо, письма с подобными просьбами отправлялись нередко.
Война с Францией шла тем временем к своему бесславному для России завершению; подписанный в Тильзите мир сделал Александра I и Наполеона союзниками, освобожденные Ушаковым Ионические острова возвращались французам, что, пожалуй, уязвило Федора Федоровича гораздо больней всех скорбей, какие ему довелось претерпеть на своем веку.
Выйдя в отставку, он поселился в деревне Алексеевка в Темниковском уезде, вблизи Санаксарского Рождество-Богородичного монастыря. Именно там в годы его блистательных побед подвизался в посте и молитве его родной дядя — преподобный Феодор. Не потому ли именно это место и было выбрано флотоводцем для тихой и уединенной молитвенной жизни? Несомненно, между моряком и монахом существовало тесное духовное общение, служение одного дополнялось служением другого, оба предстояли Господу, шествуя каждый своим предуказанным свыше путем.
Федора Федоровича часто видели в Санаксарском монастыре, куда он не только регулярно заезжал, но временами и жил. Тогдашний его настоятель, иеромонах Нафанаил писал так: «Адмирал Ушаков, сосед и знаменитый благотворитель Санаксарской обители, по прибытии своем из Санкт-Петербурга, вел жизнь уединенную в собственном своем доме, в деревне Алексеевке, расстоянием от монастыря через лес версты три, который по воскресным и праздничным дням приезжал для богомолья в монастырь к службам Божиим во всякое время. В Великий пост живал в монастыре, в келлии, для своего пощения и приготовления к Св. Тайнам по целой седмице и всякую продолжительную службу с братией в церкви выстаивал неопустительно и слушал благоговейно; по временам жертвовал от усердия своего обители значительные благотворения; также бедным и нищим творил всегдашние милостивые подаяния и вспоможения».
Санаксарский Рождество-Богородичный монастырь. Рисунок XIX века. МРОКМ.
В 1812 году местное дворянство выбрало его главой ополчения, но флотоводец, поблагодарив за оказанную ему честь, сослался на старческие немощи и от командования отказался.
Адмирал отошёл ко Господу на следующий день после праздника Покрова Пресвятой Богородицы — 2 октября 1817 года, причастившись накануне Святых Христовых Таин.
О народной любви к адмиралу говорит хотя бы то, что, когда вынесенный из церкви гроб с его телом хотели положить на подводу, народ воспротивился этому и нес его на руках до Санаксарской обители — к месту последнего упокоения флотоводца у стены соборного храма, рядом с его святым дядей.
При большевиках монастырь закрыли, часовню над могилой Ушакова разрушили до основания, как и «весь мир насилья», извлеченные останки осквернили, но так как покойный еще не был причислен к лику святых, в музей религии и атеизма в качестве экспоната не отдали. А в годы Великой Отечественной после учреждения ордена адмирала, его могила перешла под особое наблюдение «органов», что предотвратило разрушение и самой обители. Сегодня она восстанавливается, сам Федор Федорович 6 октября 2004 года Архиерейским собором Русской православной церкви признан общецерковным святым в лике праведных. Вот только нет Гомера, чтобы воспеть его одиссею. Надежды на появление такого мало, но, может быть, в этом и нет необходимости, а вот в осмыслении с христианских позиций преподанного святым адмиралом урока, несомненно, есть.
Прежде всего потому, что Федор Ушаков напомнил своей жизнью о втором, менее известном, чем монашеский и в общем-то забытом пути — пути рыцарском, идя которым можно тоже жить по Евангелию. Ни тот, ни другой путь нисколько не противоречат друг другу, но у каждого из нас свое предназначение. О чем и напоминают упокоившиеся рядом друг с другом Ушаковы, преподобный Федор и его племянник, тоже Федор. Святой праведник в адмиральском чине, освободитель Итаки и других островов, по которым странствовал, возвращаясь домой, гомеровский Одиссей.
Константин Кравцов
