Духом Святым и огнём

Древнейший монастырь Твери — Успенский Отроч — находился на стрелке Волги и Тверцы. Это очень красивое место, важное в градостроительном отношении. Особенно красиво оно с воды, с палубы корабля, прибывающего с низовьев Волги. Тогда открывается вся панорама центра города, с набережными, домами, храмами и Спасо-Преображенским собором — «Святым Спасом» в центре. И столь же важное место в панораме города играл когда-то Отроч монастырь. Увы, люди не пощадили святыни, от нее до наших дней сохранился лишь Успенский собор.

Но когда видишь фотографии этой обители, сделанные в конце XIX—начале XX вв., возникает чувство, что перед тобой фасад какого-нибудь кадетского корпуса императорской России, с домовой церковью самых простых форм в углу здания и проездной аркой с башней с часами в середине. Совершенно ничего интересного. Обитель, которая приютила в своих стенах минимум на полтора десятилетия преподобного Максима Грека, которая стала для него домом и, насколько возможно в его условиях, домом гостеприимным, кажется казармой. Все это совсем не вяжется с тем, что мы знаем о жизни преподобного Максима в Твери.

 

 

В Твери Максим пробыл около 15 лет, в 1531-1547 гг., после второго суда, закончившегося оставлением его в заключении, но, со смертью митрополита Даниила и по ходатайству тверского епископа Акакия, в сравнительно более мягких условиях. Максим постоянно проживал в Отроч монастыре, но постепенно получил возможность читать и писать, занялся обработкой своих старых сочинений и составлением новых. Он понимал, что оправдание его честного имени — только его письменное слово, и тщательно готовил тексты в свою защиту. «Тверской период» в его биографии отметился обширной литературной работой. Но с оправданием его русские власти не спешили. «Узы твои целуем яко единого от святых, пособить же не можем», — так отзывался о его положении святитель Макарий, митрополит Московский во второй половине 1540-х гг.

Положение Максима в Твери было намного более благоприятным для него, несмотря на неснятые обвинения и запрет причастия, благодаря милости тверского епископа Акакия, человека очень неординарного. В ряду епископов-«иосифлян» Акакий, с одной стороны, не выделяется: он также любил церковное благолепие, украшение храмов, строго следовал заветам преподобного Иосифа Волоцкого об отстаивании интересов церкви как мощного государственного института. С другой стороны, Акакий был человеком любознательным, понимавшим, какой необычный человек оказался в его кафедральном городе, и старавшимся извлечь из этого максимальную пользу. Он неоднократно приглашал Максима к себе в палаты в Кремле, на трапезы и беседы. Судя по рукописям, Максим учил греческому языку ризничего Акакия Вениамина, а в целом общение с видавшим мир и людей ученым иноком вызывало у образованной части тверского духовенства немалый интерес. Акакий вообще окружал себя книжными и благочестивыми людьми. Помимо Вениамина, это игумен Отмицкого монастыря Вассиан (Кошка), составивший позже слово о последних днях земной жизни самого святителя Акакия; еще мы знаем об архимандрите Федоровского монастыря в Твери Ефреме, который тоже был младшим современником Максима и отличался добродетельным житием. Правда, о повседневной жизни Отроч монастыря в это время сохранившиеся источники ничего не сообщают.

 

Святитель Акакий, епископ Тверской, около 45 лет управлял тверской паствой — срок, исполненный трудов и молитвенной заботы. Постриженик Иосифо-Волоцкого монастыря и духовный сын преподобного Иосифа, он в 1522 году был рукоположен на Тверскую кафедру и до конца дней оставался пастырем добрым, прозорливым и милостивым. Он не боялся печаловаться за опальных перед государем — поручался за князей Шуйского, Воротынского и Бельского, за прп. Максима Грека. К этому узнику, переведенному в Тверь, владыка, в соответствии со своим именем (от др.-греч. Ἀκάκιος — «не делающий зла, кроткий»), относился с отеческим участием: приглашал к себе, беседовал, утешал. Когда в 1537 году страшный пожар истребил кафедральный собор и едва не погубил самого епископа, Акакий не пал духом — возобновил храм, чем заслужил от Максима похвальное слово. В 1564 году, уже глубоким старцем, епископ освятил в Твери белокаменный храм Живоначальной Троицы за рекой Тьмакой — ту самую «Белую Троицу», что стоит и поныне. Он сам переписывал Евангелие, учредил архимандрию в Желтикове монастыре, по его ходатайству были прославлены святитель Арсений Тверской и преподобный Макарий Калязинский. Скончался владыка в январе 1567 года, оставив по себе память как архипастырь святой жизни.

 

И это вряд ли просто так. Отроч, как в XVI-XVIII вв., так и в последние десятилетия Российской империи, не входил в число знаменитых монастырей, известных строгостью жития или святыми подвижниками. После реформ Екатерины II он находился во втором классе, число братии в нем не превышало 17 человек, ничего и никого интересного здесь никто из путешественников не отметил. «Бедный монастырь», «тюрьма» — так отзывался о нем А.Н. Островский в примечаниях к своим заметкам о путешествии по Волге в 1856 году. И в общем, ему вторят все последующие путеводители. «Ничто в Отрочь монастыре не напоминает о его многовековом существовании, — пишут даже очень благожелательные к любым, в том числе поздним памятникам Твери Шамурины, — все его постройки возникли в сравнительно недавнем прошлом… Художественных впечатлений Отрочь монастырь не даст»[1]. К слову, в их книге «Отрочь» пишется с мягким знаком, но и тогда, и в наше время допустимы оба варианта написания этого слова).

К сожалению, все сказанное о монастыре правда. Обидно, но за какие-то четверть века в 1820-1830-х гг. Успенская обитель превратилась в крайне невыразительное сооружение. Многое из нарядной старины можно было бы вернуть, случись качественная реставрация в XX веке. Но вместо нее древнейшая тверская обитель почти исчезла с лица земли в 1930-1950-х гг. Ныне на ее месте и вовсе никакие по архитектуре пятиэтажные хрущевки, полностью снесенный в 2025 году советский Речной вокзал (кстати, выдающееся архитектурное сооружение 1937 года, которое предполагается воссоздать). И… более полутора метров насыпного грунта и асфальта. И только под ними лежат остатки фундаментов монастырских построек.

В Отроч монастыре нужно в буквальном и переносном смысле глубоко копать, чтобы пробиться к его подлинной истории.

 

 

 

…То правда, что миновали для Отроч монастыря ко времени пребывания в нем преподобного Максима Грека расцвет и слава.

Он, разумеется, не был бедным. Как минимум, очень немногие обители вообще на Руси в XVI веке могли похвастаться двумя каменными храмами, каменной колокольней, частично каменной оградой, вотчинами и богатой ризницей. Но все это он приобрел в совсем другом окружении, при независимых великих князьях Тверских, при другой церковной политике и вообще в условиях, которые, как всем было ясно в 1530-х гг., уже никогда не повторятся. Что бы ни произошло, независимой Твери больше не будет — Русь изменилась безвозвратно.

И монастырь, имевший во времена Великого княжества Тверского статус «великой лавры Богородицы», буквально спустя полвека после присоединения Твери к Москве предстает довольно скромным. Слава его вся осталась в независимой Твери.

 

 

На самом деле мы совсем немного знаем об Отроч монастыре и в великокняжеские времена. Точно мы знаем, что это был крупнейший и богатейший из тверских обителей в XIII-XIV веках, уже в княжеские времена его настоятели носили титул архимандрита. Но документов тех времен в принципе мало. Древнейшая сохранившаяся жалованная грамота на льготы и привилегии обители, которая регулярно подтверждалась и возобновлялась, впервые была дана Отрочу еще в 1360-х гг. Это общий документ, однако, говорящий о том, как заботились тверские князья о своем «градообразующем монастыре». Именно так. В каждом городе полагался центральный монастырь – и Отроч занимал место такового. Половина тверского Заволжья в той или иной степени была зависима от Отроч монастыря: жила на его земле, либо на него работала.

В остальном же тверские монахи, имена которых мы встречаем на страницах летописей и иных документов, не обязательно были монахами Отроч монастыря. Даже больше того: ни одного святого монаха, преподобного, эта обитель в Средние века, кажется, не дала. Притом, что святых преподобных Тверских много, их как минимум два десятка за период до конца независимости. Но они — не братия Отроч монастыря.

Отроч был не тем местом, которое выбирали отшельники и подвижники веры. Слишком близко от города, слишком много внимания архиереев и князей. Здесь на покое проживала местная аристократия, здесь они часто находили и последнее упокоение. Здесь их поминали.

Почти не сохранилась рядовая документация тверских монастырей за XVI столетие. События Смутного времени и несколько катастрофических пожаров привели к тому, что мы располагаем за предшествующий Смуте период лишь единичными документами из архивов монастырей, в основном, опять же жалованными и несудными грамотами, многие из которых приходилось возобновлять в 1620-1630-х гг. по причине утраты оригиналов. Обычные рядовые документы: вкладные, приходные, расходные, кормовые и другие книги, которые тогда уже велись, но не сберегались, исчезли практически полностью. Не исключение в этой безрадостной картине и Отроч монастырь. Приходится по крупицам выжимать сведения о нем из общих описаний храмов и обителей Тверской земли. Но и они сохранились очень плохо. Даже сведения о Твери, сообщаемые преподобным Максимом, также являются важным историческим источником, хотя Максим менее всего рассматривал себя в качестве летописца.

 

Около семи лет, с 1525 по 1531 год, провёл преподобный Максим Грек в темнице Волоколамского монастыря. Там, лишённый книг и возможности писать, он терпел голод, холод и неустанные понуждения к покаянию в грехах, которых не совершал. Но дух святогорца не сломили — он так и не согласился на лицемерный самооговор. После нового суда, его перевели в Тверь, в Отроч монастырь, под надзор епископа Акакия. Это решение стало для узника подлинным воскресением. Владыка Акакий, человек милостивый и книголюбивый, хотя вместе с прочими архиереями и осудил Максима, сердцем не верил в его вину. Он разрешил преподобному писать — и дар, столь долго скованный, наконец раскрылся в полную силу. За два десятилетия тверского заточения Максим Грек создал бóльшую часть из своих трёхсот трудов. Он писал послания против латинян и астрологов, обличал боярское самоуправство и наставлял юного царя Иоанна в «Главах поучительных». Именно в Твери он завершил канон Святому Духу Параклиту, первые строки которого были начертаны им углём на стене волоцкой кельи. По благословению святителя Акакия Максим исправлял богослужебные книги и вдумчиво переосмыслял выдвинутые против него обвинения, утверждая, что «грамматика есть начало и конец всякому любомудрию». Пророческим оком он прозревал и грядущую беду русского благочестия — обрядоверие, что через столетие приведёт к расколу. Так, в тишине тверской обители, под кротким надзором любящего архипастыря, совершалось одно из главных духовных деланий XVI века.

 

Итак, Успенский Отроч монастырь, как сейчас склонны оценивать историки и археологи, появился во второй половине XIII века. В XVII столетии была написана очень интересная «Повесть о Тверском Отроч монастыре», объясняющая его возникновение уходом в монашество по причине несчастной любви княжеского слуги «отрока» Григория. Причиной этого ухода стал брак князя Ярослава Ярославича, первого князя Тверского, на нареченной невесте этого Григория, дочери пономаря села Едимонова, Ксении Юрьевне. Жених, у которого лично князь увел невесту, не мог больше служить, и после нескольких лет странствий, основал сначала обитель «на Бору» на Тверце, а затем — Отроч монастырь на устье этой реки. Сказание называет и даты – 1265-1269 гг., когда все это происходило.

Как ни красиво для современников и для нас звучит этот рассказ, он всего лишь легенда, чтение для грамотных боярышень в XVII веке, один из первых русских «романов». Также неправда и встречающаяся в других источниках дата основания монастыря в 1206 году. В этом упоминании «отрочского игумена» речь идет о совсем другой обители — в Смоленской земле.

Однако то верно, что основали Тверской Отроч монастырь в самом деле Ярослав и Ксения, но не легендарная дочь пономаря, а настоящая законная вторая жена Ярослава Ярославича, дочь новгородского боярина, мать святого благоверного князя Михаила Тверского и выдающаяся женщина в тверской истории. Не исключено, что именно ее инициатива была решающей в появлении близ Твери крупного монастыря, в котором, кстати, еще при ее жизни постригся юный отрок, будущий святитель Моисей Новгородский. (Правда, он довольно быстро должен был уйти отсюда обратно в Новгород).

Название «Отроч», то есть монастырь слуг, «отроков» — непривычно лишь на наш слух. Именно то, что это была обитель тверской аристократии, вызвало такое его наименование. Легендарный «отрок» Григорий тоже мог быть вполне реальным слугой князя Ярослава Ярославича. Вот только претендовать на будущую великую княгиню Ксению законным путем он никак не мог. Ну, а остальное остается в области домыслов.

Непривычно для тех лет посвящение монастыря Успению Богородицы. Здесь, возможно, было и желание подражать Киеву, но, вероятнее, образец был куда ближе, во Владимире на Клязьме, с его Успенским собором и Успенским Княгининым монастырем. В этот последний, кстати, ушла в последние годы жизни и сама княгиня Ксения Юрьевна. Вряд это случайное совпадение.

Внимание княжеской семьи к новой тверской обители в первые годы ее существования выразилось в строительстве каменного Успенского собора, остатки которого (точнее, которых, ведь собор закладывался дважды), в 1980-х гг. обнаружили и изучили археологи В.А. Булкин, Е.Л. Хворостьева и А.М. Салимов.

 

 

Этот собор XIII века стоял и во времена преподобного Максима. О нем известно не так уж и мало, сравнительно даже с другими тверскими храмами. Во-первых, он успел до своей разборки попасть на рисунок монастыря на плане Твери 1710-х гг. Во-вторых, его описания 1626 и 1685 гг. и монастырские описи начала XVIII века отличаются достаточной полнотой. В-третьих, его стены сохранились под полом существующего храма местами на четыре-пять рядов белокаменной кладки (это много), а фундаменты уцелели еще лучше, хотя также не полностью.

Это был четырехстолпный одноглавый изначально храм, в XVI-XVII веках имевший, однако, три завершения (неясно, как точно располагались две малые главы). Помимо трех глав необычной чертой собора был обширный придел святителя Петра Митрополита Московского с севера и всего одна алтарная апсида (заложены были три апсиды, но завершала собор не та артель, которая была приглашена изначально). Собор был расписан. Обломки фресок, найденные при раскопках и находящиеся в коллекции Тверского объединенного музея и картинной галереи, к сожалению, не сохранили целых ликов, но дорогие красочные пигменты (желтые, зеленые, голубоватые) свидетельствуют о благосостоянии обители. Несколько обломков фресок с остатками надписей по написанию шрифтов позволяют датировать росписи концом XIV— началом XV вв. Достаточно богатым было и убранство этого собора. Оно известно из описей. Обычному читателю, возможно, покажется странным, как можно из описаний давно исчезнувших иконостасов делать какие-то выводы, но в действительности подобные тексты часто единственное, что дает нам окошко в духовный мир людей XV—XVII вв.

Мы можем быть уверены, что собор, как и весь монастырь, не подвергались катастрофическим пожарам вплоть до 1772 года. Поэтому в XVII веке здесь сохранялось еще много вещей, происхождение которых подчас было очень древним. Многое из этого имущества мог застать и преподобный Максим. В лучшие времена обители (то есть до Смуты) в соборе стоял богатый по русским меркам XVI века иконостас. В ризнице было порядочно позолоченных предметов — подсвечников, окладов икон и лампад. Кое-что пограбили «литовские люди» в 1609 году: например, они ободрали басменный оклад с царских врат в соборе. Впрочем, вряд ли на этом непробном серебре они сильно разжились.

Иконостас с двумя рядами икон (деисус и праздники, еще без пророков!) по 13 штук в ряду «на золоте», с еще «писанными на красках» царскими вратами (с ободранным поляками окладом), фиксирует писцовая книга 1626 года.[2] Опись 1626 года называет местные иконы – «Троица», «Петр Митрополит в житии», «Успение Богородицы», «Богоматерь Одигитрия» — они тоже все «писаны на золоте». К ним в 1685 году добавился только образ «Спас Вседержитель», да еще указано, что к этому времени на всех чтимых местных образах восстановили басменные оклады с многочисленными «камушками».

«Деисус стоячей» и отсутствие пророческого ряда в описании соборного иконостаса в 1626 году позволяет говорить довольно уверенно, что основные работы по украшению Успенского собора Отроч монастыря пришлись на середину — вторую половину XV века. Только в это время делались такие иконостасы с деисусами в рост, и лишь тогда в иконостасах появляются пророческие ряды. Этот факт хорошо сопрягается с известием, что именно в этот период в Отроче проживали на покое или вышли из его братии три тверских епископа — Моисей, Геннадий и Вассиан (все трое занимали тверскую кафедру с 1453 по 1508 годы).

 

Епископ Тверской Вассиан — в миру князь Василий Иванович Стрига-Оболенский, сын московского боярина и потомок святого Михаила Черниговского. До архиерейства он был архимандритом Отроча монастыря, а 6 декабря 1477 года в Москве митрополит Геронтий хиротонисал его на Тверскую кафедру. Уже само поставление сына близкого советника Ивана III отразило тогда растущую зависимость Твери от Москвы. Но главное событие ждало впереди. Летом 1485 года, когда отношения между Москвой и Тверью достигли предела, владыка Вассиан возглавил тверское посольство к великому князю — и не был принят. В августе московские полки выступили к Твери. 11 сентября, в решительный час, епископ Вассиан вместе с тверскими боярами вышел из осажденного города в ставку Ивана III и признал присоединение Твери к Москве. Город потерял независимость, но владыка остался на кафедре и управлял паствой до самой кончины в 1508 году. При нем совершилось обретение мощей святителя Арсения и его местное прославление. Вассиан участвовал в соборах на жидовствующих, в спорах о монастырских землях, переписывался с преподобным Иосифом Волоцким о тайне Святой Троицы. Похоронили его в Спасо-Преображенском соборе.

Примечательна и судьба его двоюродного брата — Иоасафа, архиепископа Ростовского. Тот в миру носил имя князя Иоанна Оболенского и в 1436 году женился на княжне Дарье Луговской. Ростовский блаженный Исидор Твердислов предсказал тогда, что брак окончится скоро и скорбно. Через год княгиня умерла при родах, а овдовевший князь ушел в Ферапонтов монастырь, где принял от рук прп. Мартиниана постриг с именем Иоасаф. Позже он стал игуменом, а в 1481 году — архиереем.

 

Но Отроч монастырю в XVI веке отчаянно не хватало настоящего «своего» святого, к которому могли бы приходить паломники. О том, что святой, да еще какой, живет рядом с ними, и это — непонятный и занятый вечно переписыванием каких-то рукописей греческий монах с широкой седеющей бородой, вряд ли догадывалась братия в 1530-1540-х годах. Выбор «настоящего» святого для Отроч монастыря и народного почитания в это время был уже совершен — но в очень неожиданную и неудачную сторону.

Как известно, московский митрополит святитель Петр (преставился в 1326 году) был при жизни в достаточно напряженных отношениях с тверскими князьями. Как поставление его в митрополиты Киевские и всея Руси было воспринято в штыки в Твери, так и деяния его на русской митрополии встретили в Твери с немалым раздражением. В Твери хотели поставить своего тверского кандидата, некоего игумена Геронтия (не из Отроча ли монастыря?). Но в Константинополе сделали иной выбор, оказавшийся судьбоносным: на Русскую митрополию рукоположили в 1308 году игумена Петра с Волыни. Это вызвало с тверской стороны яростное, но бесполезное и крайне вредное для репутации Тверского княжества противодействие. Митрополит Петр не искал вражды с великим князем Михаилом Ярославичем. Но ситуация в 1310-х гг. складывалась так, что подружиться эти два святых человека не могли в принципе. В итоге выбор Петра в сторону Москвы стал одним из краеугольных камней в основание поражения Твери в борьбе за главенство на Руси.

И тем не менее именно святителя Петра, митрополита Московского почитали в тверском Отроч монастыре особо. Это выглядит как полный нонсенс, учитывая, что автор жалобы на митрополита Петра в Константинополь, монах Акиндин, тоже был из отрочской братии. Однако по каким-то причинам, скорее всего, политическим, храм в честь московского святого в Твери появился — и именно в Отроче.

Когда? Вот тут никто ничего утверждать не может. Может быть и в XIV веке (бывали и тогда времена примирения между Тверью и Москвой). Кроме того, митрополиты Московские очень внимательно наблюдали за тверской кафедрой и всеми силами старались работать на интеграцию Твери в общерусские церковные процессы. Подробностей мы не знаем. Но точно, что в конце XV века был построен в честь митрополита Петра в Отроч монастыре уже каменный храм, и даже не один — теплая церковь и придел в Успенском соборе.

Древнейшая вообще русская сохранившаяся икона святителя Петра митрополита Московского — именно тверская (хотя написана, возможно, приезжим московским мастером), входит в число буквально двух-трех образов, сохранившихся от древнего убранства Отроч монастыря. Она написана в середине XV века. Ныне находится в Государственной Третьяковской галерее.

 

 

В теплой церкви в приделе святителя Петра в 1685 году стояли старые царские врата, заказанные еще для первой трапезной церкви в монастыре: «Царские двери, сень и столпцы, писаны на празелени, ветхи», — пишет о них Писцовая книга 1685 года. Одна створка из них, по-видимому, дожила до наших дней — ныне она в собрании музея имени Андрея Рублева. Это тверская работа второй половины XV века. Хотя доказать точную принадлежность этого предмета Отроч монастырю сложно (врата попали в Тверской музей в 1897 году, а уже оттуда в 1960-х гг. в центральное собрание), есть музейное предание, что эта вещь – именно монастырская. И, в общем, есть основания этому верить. Таковы две иконы, которые вполне мог видеть и осязать преподобный Максим и которые доступны и нам.

 

 

После присоединения Твери к Москве Отроч монастырь не стал ни паломническим центром, ни крупным вотчинником, хотя, в общем, его земельный фонд позволял ему войти в пятерку самых крупных тверских монастырей-землевладельцев XVI века. В лучшие времена его вотчины населяло полторы-две тысячи крестьян и слуг. Однако география вотчин не выходили за пределы Тверской земли, ограничиваясь Тверским и Кашинским уездами. К XVI веку ресурс земель здесь был уже сильно выработан, свободных территорий не осталось, старая аристократия понемногу вымирала, выезжала в Москву, размывалась новыми людьми. Среди вкладчиков, которые известны по упоминаниям в писцовых книгах, большую часть занимают мелкие служилые люди. Они крайне редко могли сделать в монастырь земельный вклад. Можно сказать, что после польско-литовского разорения в Отроч монастыре, как и вообще в тверских обителях, стали жить экономно. Но не роскошествовали здесь и раньше, во времена преподобного Максима Грека. Об этом тоже свидетельствуют тексты писцовых книг Твери.

Например, в XVII веке сохранялись в Отроч монастыре старая ризница и старая библиотека. Из этой ризницы уцелела до наших дней шитая епитрахиль (ныне в коллекции Тверского объединенного музея, это один из старейших, еще дореволюционных предметов его собрания). Епитрахиль много раз ремонтировалась. В нынешнем виде она в основном XVII века, но ее пуговицы с дробницами из перегородчатых эмалей, чье производство пытались возродить в Твери в XIII-XIV вв., были бережно перешиты на новую основу после того, как старая ткань истрепалась. Такое вряд ли было бы возможно, будь у монастыря достаточно средств для покупки новых дорогих риз.

 

 

Где именно в Отроч монастыре мог проживать преподобный Максим?

Ответить на этот вопрос нелегко. Вряд ли местом проживания опального инока была «каменная палата», которая была пристроена к теплой монастырской церкви, и которая как рухнувшая упоминается в 1626 году. Скорее всего это была деревянная келья, одна из довольно многих, стоявших вокруг Успенского собора. Кстати, совершенно ничего не известно о том, какая планировка была у монастыря в те времена. Единственно, что мы знаем: теплая церковь и в XVII-XIX веках стояла на том же самом месте, где были «старые погреба» времен преподобного Максима. То есть это самый крайний юго-восточный угол обители, имевшей, как видно, и в XVI веке вид четырехугольника со сторонами примерно 160 на 110 метров. От Волги монастырь отделяла каменная стена (разумеется, не крепостная), и к ней пристраивались кельи. Святые врата (тоже каменные) во времена преподобного Максима выходили на восток, на берег Тверцы. На север и на запад, в противоположную от них сторону, смотрел хозяйственный двор монастыря с деревянной наружной стеной. Хочется верить, что уважавший и любивший Максима святитель Акакий выделил ему келью не на конюшенном дворе. Размышлявшие об этом же и уже просвещенные отрочские настоятели и епископы начала XX века, «выделили» для почитания преподобного Максима (тогда еще не канонизированного официально, но уже почитаемого), уголок-часовню в нижнем этаже теплой церкви (в позднем, 1830-х годов, приделе святой великомученицы Варвары), одном из немногих помещений XVI-XVII вв., сохранявшихся в монастыре к началу XX в.

 

 

На стене теплой церкви имелось в XIX веке «художественное изображение преп. Максима, глядящего из окна своего заключения, — окно с железной решеткой. Лицо преп. Максима смуглое, особенно написаны хорошо его глаза, зоркие и проницательные»[3].

Вряд ли это помещение было жилым во времена Максима, но отсюда из оконца открывался вид на город, на кремль, Спасо-Преображенский собор. Откуда-то отсюда и наблюдал Максим «видение страшно и многым слезам достоино» — великий пожар, уничтоживший центр Твери 22 июля 1537 года. Этому событию он посвятил целую повесть[4].

Отроч монастырь, находившийся за рекой и с наветренной стороны, тогда не пострадал. История с этим пожаром стала главным «тверским эпизодом» в литературной деятельности преподобного Максима. В традициях высокой греческой литературы Максим обставил этот эпизод в виде «двоесловия», диалога. Открывает его молитвенный плач епископа Акакия по сгоревшему тверскому церковному благолепию, а далее следует и ответ ему от Христа о том, что, в общем, не благолепием церковным спасается христианин. Среди прочего в этом «Слове» есть замечательный пассаж о роскошном убранстве храмов византийской столицы, обилии в ней мощей святых и чудотворных реликвий и о том, что все это нимало не помогло в защите от иноверных Константинополя, поскольку не сопровождалось главным: добродетельной жизнью, заботой о сиротах и вдовицах, оставлением внутренних раздоров и мятежей. Чем же лучше Тверь того Константинополя?

 

«Внезапная гибель преславного и могущественного царства Греческого, случившаяся немного лет назад по праведному гневу Моему, да принудит вас перестать гневить Меня, если вы не желаете пострадать так же, как они. Вспомните, какое благолепное пение вместе со звонкими колоколами и благовонным миром совершалось там в изобилии во славу Мою каждый день; какие всенощные песнопения в духовные праздники проводились и какие прекрасные торжества; какие высокие и прекрасные храмы воздвигались там Мне. В них пребывали мощи апостолов и мучеников, обильно источавшие исцеления, и там же хранились сокровища высшей премудрости и всяческого разума. Но ничто из этого им не помогло, потому что они возненавидели бедного и убили сироту, а также пришельца и вдову, как и сказано в Писании. Оставив упование на Мои щедроты, они возложили все надежды на звёзды: и здоровье своё, и всякое благополучие, и изобилие плодов, и победы над врагами своими. Побеждённые же сребролюбием, они возненавидели всякий справедливый закон, ради наживы оправдывая любого обидчика. И священники поступали так же: поставляли учителями веры для людей не тех, кто достоин, а тех, кто приносил им большие деньги»

Прп. Максим Грек

Какыа рѣчи реклъ бы убо

к съдѣтелю всѣм епископъ тферьскыи…

 

Вероятно для Акакия это был сильный удар по его самой любимой «мозоли» — украшению церковному, в которое он вложил слишком много душевных сил. Настолько сильным, что Максим счел необходимым написать еще одно небольшое «похвальное слово» ему, отметив, что после такого пожара все восстановлено лучше прежнего. Историки гадают, какие мотивы стояли за этими двумя произведениями, как складывались отношения этих людей до и после июля 1537 года. Но, во всяком случае, жесткая критика украшательской позиции святителя Акакия не стала поводом для дополнительных обвинений в адрес Максима.

 

«Потому и он, воспрянув с тем же усердием и ревностью и споспешествуемый Твоею благодатью, украсил божественную церковь сверх всяких сил прекрасными образами. Написаны они рукою избранных иконописцев и богато украшены драгоценным золотом и серебром. Это — прекрасное и сладостное зрелище для глаз верующих, которое чудесно радует их души и побуждает их к славословию и благодарению Твоей благости и неисчислимого к нам человеколюбия. Ибо Ты и наказываешь нас, как Владыка, стараясь отвратить от всякого нашего зла, и вновь милуешь нас, как чадолюбивый отец.

Хотя Ты и опечалил нас немало Своим праведным негодованием, истребив прежнюю красоту почитаемого храма Твоего, но вновь вернул её нам не хуже первой благодаря старанию и прилежанию верного Твоего угодника — боголюбивого епископа Акакия, нашего пастыря и любимейшего отца. Его же, после отшествия его из этого мира, причти к числу избранных Твоих первосвященников и сподоби его воспевать Тебя вместе с ними в бесконечные века в предивном и святом храме Твоей божественной славы — как возлюбившего Тебя всей душой и совершившего обновление благолепия земного почитаемого храма славы Твоей».

Прп. Максим Грек

Сложение вкратцѣ о бывшем

пожарѣ тферьском

 

Акакий намного пережил преподобного Максима. Он скончался 14 января 1567 года, став самым «долгожительным» тверским епископом. Кафедру он занимал полных 44 года.

Преподобный Максим имел, вероятно, все основания для грозного обличения братии и обитателей тверского монастыря, который представлялся ему богадельней с довольно свободными нравами, постоянными «пирами с пребогатыми», несмотря на официально утвержденное в нем общее житие и общую трапезу. Несомненно, что ядовитые уколы преподобного Максима в адрес «черных рубищ в последнем дыхании» (постригов перед кончиной), которые он мог везде в России наблюдать, относятся в первую очередь именно к отрочской братии, современной ему.

Мы уже не сможем проверить справедливость его обвинений. Все это унеслось безжалостным потоком времени. И лишь его слово, написанное на чужом языке, в стенах чужого для него монастыря в чужой стране, оказалось куда более долговечным.

 

Прошло около 20 лет с тех пор, как Отроч монастырь покинул преподобный Максим Грек. Стены, хранившие память об ученом иноке и его беседах с добрым пастырем Акакием, приняли нового узника — и тоже святого, и тоже невольника. В декабре 1569 года в сырую келью-подвал тверской обители вошел Малюта Скуратов. Здесь уже около года томился низложенный митрополит Московский Филипп. Некогда блистательный игумен Соловецкого монастыря, преобразивший пустынный остров в цветущую обитель, он дерзнул обличать опричные казни — и поплатился саном и свободой. Опричник потребовал благословения на царский поход на Новгород. «Не благословляю, но молю: делай то, для чего пришел», — ответил прозорливый святитель. И был задушен подушкой. Иноки Соловецкие не забыли своего игумена. В 1591 году они испросили дозволение перенести его многострадальное тело из Твери на родной остров. Долгие годы в Отроче хранили место мученической кончины митрополита. Сырой подвал обратили в часовню, освященную в 1902 году, где в настенных изображениях запечатлелась история страдания и торжества веры. Так два великих узника — Максим Грек и Филипп Московский — соединились в памяти обители: один прославил ее трудами книжными, другой — мученическим подвигом.

 

Павел Сергеевич Иванов

кандидат философских наук,

краевед, историк

г. Тверь