Свет веры во тьме Ренессанса

Жизнеописание преподобного Максима Грека напомнило одному из исследователей роман «Граф Монте-Кристо» Александра Дюма и, если вспомнить, сколько лет просидел этот, по определению Дмитрия Лихачева, «первый интеллигент на Руси» в монастырских тюрьмах, такое сравнение не кажется натяжкой. Но есть и существенные расхождения: осужденный как еретик, изменник и чернокнижник русский святой не бежал из заключения, не мстил обидчикам, а наконец-то выпущенный из узилища, доживал свои дни монахом в Троице-Сергиевой Лавре, где и отошел ко Господу в 1556 году в возрасте 86 лет. Там же, в 1591-м, были открыты его мощи, оказавшиеся нетленными, сохранилась даже часть монашеской мантии. А без малого четыреста лет спустя, в 1988 году, Русская Православная Церковь прославила прозванного Греком высокообразованного интеллектуала в монашеском чине, переписчика и переводчика, церковного писателя и поэта, которому мы обязаны каноном Святому Духу, подвижника и невинного страдальца в чине преподобных.

Среди русских святых именно они, известные святостью монашеского жития, до появления в ХХ веке бесчисленных новомучеников составляли большинство. Но судьба Максима Грека в этом ряду уникальна. Складывается впечатление, что этот человек, прошедший сквозь бури и соблазны своей эпохи, преодолел в себе самом раскол некогда единого христианского мира на православный Восток и латинский Запад. Думается, этим-то он в первую очередь и важен для нас в наше напряженное время множащихся разделений и расколов, открытых и скрытых конфронтаций, затяжных конфликтов и прочих «вызовов». В этом отношении особенно показательно его пребывание в Италии, куда мы сейчас и перенесемся, но сначала — несколько слов о том, кто он и откуда, наш первый интеллигент.

 

Происхождение и выбор пути

Михаил Триволис (таково мирское имя Максима) родился около 1470 года в Арте — городке на северо-западе Греции, некогда бывшем столицей независимого Эпирского княжества и происходил из старинного знатного рода. Триволисы упоминаются в источниках, восходящих к XIV веку, но родителей Михаила — Мануила и Ирину — отличало от тогдашних аристократов не только благородство корней. В одной из старинных записей они названы «философами», то есть людьми прекрасно образованными, с интересами, не сводящимися к сугубо житейским делам. Любовь к мудрости они передали и сыну, получившему кроме семейного и обычное по тем временам среднее образование на острове Корфу, куда семья перебралась примерно в 1480 году.

 

Остров Корфу занимает уникальное место в греческой истории, так как он не знал османского ига. Корфу добровольно перешел под власть Венеции в 1386 году, ища защиты от турок. Венецианцы превратили остров в неприступную крепость. На острове произошел синтез греческих традиций и итальянского Ренессанса. Появились опера, западная архитектура и развитая система образования. Но несмотря на давление католичества, греки сохранили Православие, а культ святого Спиридона, чьи мощи являются главной святыней Керкиры, стал точкой сборки для всех слоев общества. В 1797 году Наполеон завоевал Корфу. Однако уже в 1799 году русская эскадра под командованием святого праведного Федора Ушакова штурмом взяла крепость, освободив остров от французов. Благодаря дипломатии Ушакова была создана Республика Семи Островов — первое со времен падения Византии формально независимое греческое государство. После периода британского протектората (1815–1864) Корфу окончательно воссоединился с Грецией, сохранив свой уникальный аристократический дух и неповторимое лицо.

 

Остров был самоуправляемой территорией и в 22-летнем возрасте Михаил баллотировался в его совет, но выбран не был. Как известно, «не бывает пророк без чести, как только в отечестве своем и в доме своем» (Мк.6:4), но тут дело было в другом: политика, которой, похоже, хотел посвятить себя молодой человек, не была его призванием. Тогда же, видимо, пришло решение всецело посвятить себя книжной учености — изучению греческого языка и античной философии. Углубиться же в них после падения Константинополя можно было только в Италии, куда Михаил примерно в 1492 году и отправился, и где его давно ждали.

 

 

Еще в детстве судьба свела будущего русского святого с Иоанном Ласкарисом — выдающимся ученым и одним из главных деятелей греческой диаспоры во Флоренции. В греческих землях Ласкарис искал тогда древние рукописи для знаменитой библиотеки Лоренцо Медичи и по его поручению. Некоронованный правитель Флоренции был, как известно, выдающимся меценатом, щедрым покровителем наук и искусств. В Арте Ласкарис свел знакомство со знаменитым каллиграфом и библиофилом Димитрием Триволисом — дядей нашего героя. У него Иоанн не только приобрел несколько ценных манускриптов: племянник Димитрия, подумалось покупателю, явно подает большие надежды, во Флоренции такой будет не лишним. И в 1492 году Михаил впервые увидел город, который он много лет спустя назвал «самым прекрасным и нарочитым из всех городов Италии».

 

 

Между двух огней

Флоренция в те годы бурлила, как никогда. На смену традиционному укладу и религиозным принципам приходили иные — антитрадиционные и нерелигиозные представления; интерес к античной философии и оккультизму вытеснял веру, давно поврежденную на латинском Западе догматическими нововведениями, но еще не угасшую, еще сопротивляющуюся культу человеческого разума, известному как гуманизм. После этот процесс перерождения западной мысли, а вслед за ней и культуры, и всего образа жизни назовут эпохой Возрождения, пришедшей на смену «темным векам», «мрачному средневековью» или, говоря иначе, христианской цивилизации, мало-помалу уступавшей место иной — «постхристианской». И именно Флоренция в 90-х годах XV века — «вторые Афины» со своей Платоновской академией — была, так сказать, на линии боевого соприкосновения «темного прошлого» со «светлым будущим», традиции и модерна, веры в Святую Троицу и веры в «прогресс», «научное знание» и прочих идолов Нового времени. Именно там в пику как гуманистам, так и погрязшим в пороках «князьям церкви» во главе с римским «викарием Христа» вкупе с сильными мира сего выступал, бичуя неоязычество, неистовый приор доминиканского монастыря святого Марка Джироламо Савонарола.

Его пламенные проповеди имели огромный успех, сделав имя проповедника нарицательным. Годы спустя, уже в Москве, Максим напишет о нем: «был яко един от древних, токмо что верой латинянин». Тогда же будущий святой оказался между двух огней: с одной стороны — утонченные интеллектуалы и эстеты, группировавшиеся вокруг Марсилио Фичино, знатоки греческой премудрости, чьи умонастроения и устремления он вполне разделял, с другой — обличитель таких увлечений, ревнитель горячей веры, зажигающий других.

 

 

Взять хоть такой эпизод из написанной Максимом Греком в России «Повести страшной и достопамятной». Как-то раз Савонарола «узнал, что город Флоренция подвержен двум богомерзким грехам — мерзкому содомскому беззаконию и безбожному лихоимству с бесчеловечным взиманием непомерных процентов». Произнес проповедь, и «большая часть города полюбила его твердое и спасительное учение, и каждый отступал от своего долгого злого обычая». А после проповеди, направленной против роскоши, все женщины Флоренции перестали надевать украшения, идя в церковь.

 

 

Но восхищаясь проповедником, находясь, несомненно, под его сильным влиянием, Михаил вместе с тем под руководством того же Иоанна Ласкариса, занявшего после возвращения из Греции кафедру греческого языка во флорентийском училище, изучал Софокла, Фукидида, Демосфена и прочих греческих классиков, одновременно совершенствуясь в переписывании готовившихся им к изданию рукописей. Работал добросовестно: его каллиграфический почерк отличался такой четкостью, что современные ученые без труда идентифицировали переписанные «Географию» Страбона, сочинения Феокрита, труды раннехристианских авторов и другие манускрипты. И очень может быть, что Михаил Триволис так бы и остался Михаилом Триволисом, заняв скромное, но почетное место среди гуманистов той эпохи, если бы Савонаролу, обвиненного в ереси, не сожгли на костре 23 мая 1498 года по приказу папы Александра VI Борджиа.

Не эта ли казнь и подтолкнула Михаила к возвращению в родную православную стихию и принятию монашеского пострига? Но произошло это не в одночасье — решение вызревало исподволь по мере накопления новых знаний и впечатлений.

 

Город, который прп. Максим называл «самым прекрасным», хранит память о великих святых древности и о связях с Россией.

Знаменитый Дуомо с куполом Брунеллески — Собор Санта-Мария-дель-Фьоре (Cattedrale di Santa Maria del Fiore) — это не только архитектурный шедевр. В соборе (преимущественно в капеллах апсиды и старой ризнице) хранятся величайшие реликвии: мощи святителя Зиновия, епископа Флорентийского (V век), часть главы святителя Иоанна Златоуста, частица мощей апостола Андрея Первозванного, частица мощей равноапостольной Марии Магдалины, кость святого мученика Севастиана. Правда, нужно иметь в виду, что доступ к некоторым реликвиям может быть ограничен, они выставляются для поклонения в дни памяти святых или находятся в закрытых капеллах, но о возможности поклониться им стоит спросить служителей.

Русская православная церковь Рождества Христова была построена много позже времен Максима Грека — в начале XX века, но для нашего паломника он обязателен к посещению. Это уникальный уголок русского православия во Флоренции. Главная святыня храма — крест-мощевик патриарха Филарета (Романова), переданный представителями рода Лопухиных. В нем заключена частица Древа Животворящего Креста Господня и частицы мощей угодников Божиих (всего около 50 частиц), в том числе: свт. Николая Чудотворца, апостола Андрея Первозванного, вмч. Георгия Победоносца, вмц. Варвары и других угодников Божиих.

В музее Опера-дель-Дуомо (Museo dell'Opera del Duomo), куда перенесены сокровища баптистерия Сан-Джованни (Battistero di San Giovanni), хранится реликварий с перстом святого Иоанна Предтечи.

 

Странствия: Феррара, Падуя, Болонья

         «Вторые Афины» были, безусловно, главным из итальянских городов в жизни нашего героя, но одной Флоренцией он не ограничился — после отъезда Ласкариса в Париж в 1494 году и падения режима Медичи Михаил продолжил свое образование в других местах, попутно встречаясь с выдающимися людьми той переходной эпохи. В Ферраре он знакомится с поэтом Никколо Лелио Козмико — человеком большой учености, но, как потом вспоминал Максим, чрезмерно увлеченным «языческим учением», в Падуе слушает лекции знаменитого философа Агостино Нифо и, возможно, участвует в жарких университетских диспутах о бессмертии души.

 

В Падуе нельзя пройти мимо огромного храма рядом с площадью Прато-делла-Валле — Базилики Санта-Джустина (Basilica di Santa Giustina). В ней пребывают такие святыни как мощи святого апостола и евангелиста Луки (честное тело автора самого подробного из четырех Евангелий (без главы) почивает в левом трансепте собора в мраморной раке), мощи святого апостола Матфия (избранного в число 12-ти вместо Иуды Искариота), мощи святых бессребреников Космы и Дамиана Аравийских.

 

Несомненно, активное участие в интеллектуальной жизни Италии, сделанные тогда наблюдения, расширяли кругозор исследователя и, удовлетворяя его тягу к знаниям, развивали и совершенствовали незаурядный от природы ум. Но, должно быть, чем больше их накапливалось, тем критичней книгочей и мастер книжного дела относился к становившейся все более массовой интеллектуальной моде той эпохи. После, в Москве, он определит ее как «нечестие», сокрушаясь, что и сам оказался в нем замешан.

«Сорок лет безмала прошли ужъ, отнели отрекохся гнилых басней и учений моих прародителей эллинех, послушав глаголющаго тайно учителя», — читаем в его «Послании о католических доминиканском и францисканском монашеских орденах». Эллинская премудрость, заново открытая для себя Европой и столь занимавшая ее лучшие умы, оказалась, таким образом, «гнилыми баснями», как об этом с жаром говорили и Савонарола, и другие обличители новых веяний как на Западе, так и на Востоке. Через сорок лет, прошедших с того времени, Максиму Греку стало окончательно ясно, что правы были именно они, заклейменные впоследствии как «фанатики» и «мракобесы», а не их увенчанные лаврами гениев и титанов оппоненты.

 

 

Говоря о последних, он признается, что «что был не только их слушателем и очевидцем», но и «находился некогда в общении с ними». Общение это поддерживалось еще и потому, что Михаила связывал с приобщавшимся к эллинской мудрости нечестивцами род занятий — его деятельность переписчика и переводчика, редактора и издателя.

 

Замок Мирандола и снова Флоренция

Ученые люди, а к тому же мастера своего дела, всегда в цене. И нет ничего удивительного, что в марте того же 1498 года — года казни Савонаролы — Михаила пригласил на службу Джованни Франческо Пико делла Мирандола, племянник знаменитого философа Джованни Пико.

Судя по письму другу из родового замка Пико, Михаил и его владелец были давно и хорошо знакомы: «Князь относится ко мне ничуть не хуже, чем раньше. Он был рад меня видеть». Мирандола был грекофилом, как, должно быть, многие итальянские аристократы того времени: «Надеюсь, что в дальнейшем я встречу еще больше благосклонности с его стороны, ведь он — поклонник всего греческого и очень щедр».

 

 

Так и произошло. Михаил был востребован как знаток греческого языка и литературы, как каллиграф и, возможно, как преподаватель. Замок Мирандолы стал на несколько лет его домом, но не башней из слоновой кости отрешившегося от всего мира ученого, погруженного в древние манускрипты: живя там, обласканный князем библиофил и искусный переписчик, поддерживал связи с венецианской книжной средой, заказывал книги для своей библиотеки и интересовался новыми изданиями знаменитого печатника Альда Мануция. Именно к нему он и отправился, когда в 1502 году замок Мирандола был захвачен в ходе одной из междоусобных войн, характерных для того времени. Но перед этим ему пришлось задержаться во Флоренции и пережить самый, может быть, решающий период в своей жизни — время, проведенное в том самом монастыре Сан-Марко, приором которого был так поразивший его казненный четыре года назад проповедник.

 

Первое здание монастыря Сан-Марко было возведено еще в XII веке для монахов ордена силвестринцев. Однако к началу XV века обитель пришла в упадок. В 1436 году по инициативе папы Евгения IV и при активной поддержке Козимо Медичи Старшего монастырь передали ордену доминиканцев. С этого момента началась масштабная реконструкция, которая превратила скромную обитель в шедевр раннего Ренессанса. По заказу Козимо здесь создали великолепный библиотечный зал с трехнефной структурой, где хранились редчайшие античные рукописи. В этот же период в монастырь прибыл художник-монах Фра Анджелико. Его кисти принадлежат 44 фрески, украшающие коридоры и кельи. В конце столетия, стены Сан-Марко стали свидетелями пламенных проповедей Савонаролы. В XIX веке обитель была секуляризирована, и монахи покинули её. С 1869 года комплекс функционирует как Национальный музей, сохраняя наследие Фра Анджелико и дух флорентийского Ренессанса.

 

Не намеревался ли будущий единомышленник заволжских старцев-нестяжателей и оппонент игумена Иосифа Волоцкого, пойти по стопам сожженного приора? Не исключено. Исследователи отмечают сходство «Триумфа креста» Савонаролы и «Исповедание православной веры» Максима Грека. Но даже если так, была и другая причина: монастырь, известный как центр церковного обновления, славился и своей книжной сокровищницей. И, конечно, Михаил, став там послушником, не только молился, постился и нес монастырские послушания: наряду со всем этим он, приобретая новый опыт, впитывал и новые знания. В частности — освоил «Сумму богословия» Фомы Аквинского, известного в католицизме как «ангелический доктор». Но, похоже, латинская схоластика не очень-то увлекла Михаила и не помогла ему решить внутренние проблемы, о которых читаем в одном из его писем той поры: «меня бросает вверх и вниз, как корабль, сотрясаемый переменчивыми ветрами в открытом море». Так или иначе, а католическим монахом, как это ему нередко приписывается, он не стал. В этом, может быть, сыграло свою роль и то, что на всех почитателей Савонаролы начались гонения, а монахам и насельникам монастыря запретили не только разговоры о нем, но и упоминание его имени.

 

 

Венеция и прощание с Италией

Неизвестно, как бы разрешился тот внутренний кризис, если б не венецианские друзья. С их помощью Михаил перебрался в город на лагуне, где как раз в это время формировалась «Новая академия» Альда Мануция — сообщество ученых-энтузиастов, занимавшихся изданием греческих авторов. Не просто печатник, а настоящий подвижник книжного дела, Альд Мануций издавал античных классиков в изящных томиках карманного формата и был давним приятелем нашего героя. Но если Михаил, как напишет он в России, «к нему часто хаживал книжным делом», то теперь их сотрудничество стало более тесным. Было оно и, как никогда, плодотворным: 1503–1504 годы стали временем наибольшей активности издательства; выходили Гомер, Плутарх, Демосфен, сочинения христианских авторов, и вполне вероятно, что Михаил Триволис принимал самое непосредственное участие в подготовке некоторых из этих изданий.

 

 

Благодарную память о Мануции он сохранит на всю жизнь и после, в Москве, посвящая русского собеседника в секреты книгоиздания, объяснит и смысл издательского знака Альда — якоря с дельфином: «С помощью якоря печатник являет утверждение и крепость веры, а рыба означает человеческую душу».

Но долго проработать вместе с венецианским печатником Михаилу не пришлось: около 1506 года он навсегда покинул Италию. Возможно, дело было в том, что издательское дело Альда пошло на спад, а над Венецией сгущались тучи очередной войны, но вероятней всего причины лежали глубже, и принятие монашеского пострига на Афоне, стало результатом непрестанной внутренней работы будущего просветителя Руси.

 

 

Так или иначе, Михаил Триволис сделал окончательный выбор между гуманизмом и христианством. Причем христианством в его изначальном, не поврежденном никакими догматическими и прочими нововведениями виде — Православием. В этом выборе, однако, он не усматривал никакой собственной заслуги: «Если бы Бог, пекущийся о всеобщем спасении, не посетил меня благодатию Своею и светом Своим не озарил мысль мою, — напишет он потом, — то вскоре и я погиб бы с сущими там предстателями нечестия». Погиб бы, как они.

Но опыт общения с гуманистами был, тем не менее, важен хотя бы потому, что «врага нужно знать в лицо». Зная не понаслышке, а глубоко изучив тот «базис», на котором основывается философия и порожденная ею идеология Нового времени, Максим Грек стал не просто преподобным, но и учителем не посвященных в тонкости гуманистического мировоззрения наших соотечественников и остается таковым и для нас.

Для Михаила Триволиса Венеция была местом работы в типографии Альда Мануция и общения с греческой диаспорой. Для верующего человека Венеция — это «второй Царьград». После 1204 года сюда было вывезено колоссальное количество святынь из Византии.

 

Главный храм города, сердце венецианской жизни — это Собор Святого Марка (Basilica di San Marco). Под главным престолом покоятся мощи святого апостола и евангелиста Марка. В левом трансепте, в специальной капелле, находится чудотворная икона Божией Матери «Никопея» («Победоносная»). Эта византийская икона X века считалась покровительницей императорского дома Комнинов. Перед ней молятся о помощи в трудных обстоятельствах.

Хотя величественное здание храма Сан-Джорджо деи Гречи (Chiesa di San Giorgio dei Greci) было завершено уже после отъезда прп. Максима из Италии, оно стало сердцем той самой греческой общины, в которой он жил. Сегодня это кафедральный собор Италийской митрополии Константинопольского Патриархата. Здесь хранятся великие святыни: десница святителя Василия Великого, палец великомученика Георгия Победоносца.

Старинная церковь Сан-Джованни ин Брагора (Chiesa di San Giovanni in Bragora) расположена недалеко от Арсенала. Здесь почивают нетленные мощи святителя Иоанна Милостивого, патриарха Александрийского (VII век), известного своим невероятным милосердием к нищим. Также в храме хранится крест преподобного Саввы Освященного (сами мощи прп. Саввы были возвращены в его монастырь в 1965 году, но крест остался здесь).

Церковь Сан-Дзаккариа (Chiesa di San Zaccaria) находится в нескольких минутах ходьбы от площади Сан-Марко. Здесь в приделе справа почивают мощи святого пророка Захарии — отца Иоанна Предтечи. А под престолом покоятся мощи святителя Афанасия Великого, патриарха Александрийского — «отца Православия», главного защитника веры от арианской ереси.

В церкви Сан-Сальвадор (Chiesa di San Salvador) можно поклонится честным мощам великомученика Феодора Стратилата, а в реликварии базилики Сан-Джорджо Маджоре (Basilica di San Giorgio Maggiore) хранится часть главы великомученика Георгия Победоносца.

 

Трудно переоценить и приобретенный им в Европе опыт: владение языками, искусство перевода, критический анализ текстов — все это он принесет в дар своей новой и последней родине — святейшей России, как называл ее он сам, так много претерпевший здесь, томясь в монастырских застенках. При этом обрусевший святогорец, соединивший в своей судьбе уже завоеванную османами Византию, Италию, Афон и Москву, ортодокс до мозга костей никогда не клял так много давший ему «Запад». Когда русские книжники расспрашивали его о далеких неведомых им странах, Максим отзывался о Флоренции как о «преименитом и великом граде», нахваливал мудрого печатника Альда, говорил, что есть чему поучиться и у Парижского университета, где «первая и исключительная забота жителей состоит в том, чтобы обеспечивать бесплатное обучение всем желающим».

 

 

Огульное отрицание всего и вся в Западной Европе, в которой Алексей Хомяков видел «страну святых чудес», — не лучший подход. Тот энтузиазм, с каким работники на Господней ниве готовы выполоть все сорняки, посеянные дьяволом плевелы, не находит поддержки у Спасителя: оставьте все, как есть, до жатвы, чтобы вместе с плевелами не выдергать и пшеницы. А заканчивая разговор о первом интеллигенте на Руси, остается лишь добавить, что образцом святоотеческой мысли являются для нас не только его многочисленные сочинения — живым примером остается и неотделимая от них жизнь, как об этом и сказано на медной доске над его гробницей в Свято-Духовом храме Троице-Сергиевой лавры:

 

И что божественно он в книгах написал,

То жизнию своею и делом показал.

 

«Слова поэта суть его дела», — заметил когда-то Пушкин, тоже обратившийся от соблазнов своей молодости к отеческим корням. То же самое и в еще большей степени можно сказать и о словах святых учителей, обучающих и словом, и делом тех, кто готов у них учиться и следовать за ними как они — за Христом сквозь все превратности и соблазны бытия. Все они живы, и каждый из них — наш современник, но, может быть, с учетом всего происходящего преподобный Максим Грек сегодня нам ближе, чем когда бы то ни было.

 

 

Константин Кравцов