«Мы пришли от великой печали…»

«…Маленькая, чудаковатая подслеповатая старушка с удивительно ясным умом и прекрасной памятью, с железной волей и добрейшим сердцем, она жила в своем особенном внутреннем мире…», — такой запомнилась Надежда Павлович литературной очеркистке Ирине Карклине, приезжавшей на лето в Дом творчества в Юрмале. «…Над ней посмеивались, не принимали всерьез, но она будто не замечала улыбок по поводу ее старомодных шляпок, ридикюлей полувековой давности и стареньких поношенных платьев. Гуляя по пляжу или парку, с трудом поднимаясь по навощенным паркетным ступенькам в столовую, она словно плыла над людским любопытством…», — пишет далее лично знавшая эксцентричную старушку писательница. Ее муж, литературный критик Гарри Гайлит вспоминал, что в пансионат на Рижском взморье Надежда Александровна «обязательно привозила две книги: Евангелие и еще одну, в старинном переплете, которую часто читала. На вопрос, что это, она тогда сказала: “Это самое дорогое, что у меня осталось от Александра Александровича. Всегда вожу с собой. Здесь его заметки на полях. Вот посмотрите, написано его рукой… ” Книга эта — первый том “Добротолюбия”. Они часто беседовали о Боге, о вере, о жизни…».

«Смотрите, эта бабуля —последняя женщина Блока», — шушукались в Юрмале. У литературоведов, однако, нет единого мнения по этому вопросу, хотя, несомненно, Александр Александрович был одним из двух главных людей в ее жизни. Наряду с последним соборно избранным оптинским старцем Нектарием (Тихоновым), спасенным ею от тюрьмы, а то и от расстрела. И это не единственное, чем мы, православные, обязаны Надежде Александровне. В первую очередь благодаря ей Оптина пустынь была объявлена в 1974 году памятником культуры, и началось ее возрождение. Отдельная тема — литературное наследие Павлович: воспоминания, статьи, стихи, — читая которые видишь воочию ее современников, прославленных и еще непрославленных в числе новомучеников и исповедников Русской церкви ХХ века:

 

Цинготные, изъеденные вшами,
Сухарь, обглоданный в руке, —
Встаете вы суровыми рядами
И в святцах русских и в моей тоске.

Вас хоронили запросто, без гроба,
В убогих рясах, в том, в чем шли.
Вас хоронили наши страх и злоба
И черный ветер северной земли.

В бараках душных, по дорогам Коми,
На пристанях, под снегом и дождем,
Как люди, плакали о детях и о доме
И падали, как люди, под крестом.

Без имени, без чуда, в смертной дрожи,
Оставлены в последний час,
Но судит ваша смерть, как пламень Божий,
И осуждает нас.

 

Прочитав эти стихи хотя бы раз, их уже не забудешь: «чудаковатая старушка» была голосом «последних времен поколенья» — времен самых страшных в истории гонений на Церковь, к которой Павлович пришла через ту же Оптину, уже превращенную в сельскохозяйственную артель, но еще не разогнанную. Молодая писательница, далекая от православия, оказалась в нужное время в нужном месте, и, если б не она… Но обо всем по порядку.

 

После издания декрета об отделении церкви от государства в 1918 году советское правительство начало национализировать монастыри. В декабре того же года была зарегистрирована Оптинская трудовая сельскохозяйственная артель. Устав «новой» организации по форме и по духу соответствовал правилам иноческой жизни. Вскоре, чтобы спасти скит и монастырь от «изъятия ценностей», был создан музей «Оптина пустынь». Так, на некоторое время удалось сохранить общину, церковное служение и прием просителей.

Помимо Оптиной в роли артели или общины некоторое время продолжили религиозную и общественную деятельность некоторые другие монастыри: Николо-Угрешский и Николо-Пешношский монастыри, Гефсиманский скит Троице-Сергиевой лавры и другие. Однако в конце 1920-х их закрыли и стали использовать для государственных нужд: хранения продуктов, топлива, в качестве столовых и тому подобное.

К концу 1920-х годов на территории России не осталось ни одного действующего православного монастыря. Русская монашеская жизнь продолжала теплиться лишь в оказавшихся за новой государственной границей обителях. Например, в получившей в 1917 году независимость Финляндии, действовал Валаамский монастырь, а в Эстонской республике — Псково-Печерская обитель.

 

Между мирами

Надежда Павлович родилась 17/29 сентября 1895 года в день памяти святых мучениц Веры, Надежды, Любови и матери их Софии — отсюда и имя. Отец происходил из старинного шляхетского польско-литовского рода, был католиком и работал мировым судьей, мать — наполовину полька, наполовину сербка — православной, как и дети. Надежда рассказывала, что очень тяготилась утренним и вечерним молитвенным правилом, но прочитанная в детской книжке евангельская история потрясла ее.

До десятилетнего возраста будущая писательница — третий ребенок в семье — росла в прибалтийской провинции, на территории нынешней Латвии, затем был Новоржев Псковской губернии и сам Псков, где она в 1911 году напечатала в местной газете свои стихи, а затем с золотой медалью окончила Александровскую гимназию. В 1914-м — учеба в Москве на историко-филологического факультете Высших женских курсов и активное участие в литературной жизни, дополнительный импульс которой придавали война, а затем революция и вызванная ей эйфория.

 

 

«Все мы были очень разными, — вспоминала она спустя годы, — но все мы были молодыми, искренними, пламенно и романтически принимали революцию — не жили, а летели, отдаваясь ее вихрю. Споря о частностях, все мы сходились на том, что начинается новая мировая эра, которая несет преображение (это было любимое слово Есенина) всему — и государственности, и общественной жизни, и литературе».

Так оно и было — вековые устои рушились раз и навсегда, на смену старому миропорядку приходил новый, но преображения России в концлагерь не предполагал, пожалуй, ни один из революционных романтиков той поры. Мечтателей объединяли Пролетарские культурно-просветительные организации, дань которым отдала и Павлович, став их секретарем. Но ненадолго: почувствовав себя «романтический интеллигенткой, попавшей в железный Пролеткульт», поэтесса ушла из этой кузницы кадров в Наркомпрос, где трудилась под началом Н.К. Крупской секретарем президиума Внешкольного отдела. Не задержалась, однако, и там: видя каждое утро по пути на службу «телегу с гробами или просто с трупами в навал», ушла работать санитаркой в тифозный лазарет. Окончив в начале Великой войны, как и многие барышни, краткосрочные курсы сестер милосердия, вполне успешная, признанная такими мэтрами как Вячеслав Иванов и Валерий Брюсов, Андрей Белый и Владислав Ходасевич, поэтесса рассудила, что там, в тифозном госпитале, она нужнее всего.

Поступок, говорящий о многом и чуть не стоивший ей жизни: через два месяца Павлович и сама слегла с сыпняком. Тиф скосил тогда многих, и неизвестно, чем бы все кончилось, если бы не любившая ее, как дочь, свекровь — она, рискуя заразиться самой, выхаживала невестку, пока та не встала на ноги. К слову, первый и единственный брак нашей героини продлился недолго: выйдя в «краснознаменном» 17-м году замуж за художника Георгия Ряжского, Надежда Александровна рассталась с ним четыре года спустя, похоронив Блока и оказавшись, по ее словам, между мирами.

«Эта смерть дала мне живое ощущение бессмертия, но в этом же был великий соблазн. Душа моя все время была на грани обоих миров. Я чувствовала, как утончилась до почти полной прозрачности граница этого и того мира, а я была невооружена» — иными словами, оказалась между жизнью и смертью. «Я верила в Господа Иисуса Христа, но была далека от всякой церковности», — читаем далее. Верила и молилась, прося о духовном наставнике, и молитва была услышана: «Не успела я кончить молитвы (это было утром), как ко мне вошла знакомая (неблизкая) и как будто случайно спросила меня:

— А Вы знаете Лёву Б[руни]? Он ученик оптинского старца Нектария».

Художника Льва Бруни Павлович не только знала с 15 лет, но и дружила с ним и, проводив гостью, бросилась к нему, как раз собиравшемуся в Оптину и предложившему Надежде поехать вместе с ним. Та отказалась, но передала через него письмо старцу Нектарию — откровенное, «как исповедь, — с мольбой об указаниях».

Указаний не получила — в ответ пришел Троицкий листок о поминовении усопших и переданный ей небрежным тоном устный ответ: мол, если уж так хочется, можно и приехать. Горькое разочарование!

В Оптину она не поехала ни тогда, ни после, когда Лёва позвал ее вторично, появившись в Москве на Рождество 1921 года. Махнув рукой на знаменитый монастырь, ушла в богему, «…и если вспоминала о старце, то только с чувством печали и горечи. А так как я тосковала и мне было трудно и страшно, то я старалась заглушить это и распутством, и надрывами всякими» — вспоминает Надежда Александровна. И тут вмешался Промысл: в 1922 году, когда в советской России решили выпустить серию книг на тему «Религия и революция», Павлович предложили отправиться в Оптину и написать о ней. Поначалу отказалась наотрез: я, мол, никогда там не была, ничего о ней не знаю, да и денег на дорогу нет. Но тут же выдали аванс, и изумленная этим писательница в июле месяце оказалась в превращенной в сельскохозяйственную артель, но еще не разогнанной обители. И тут же засобиралась обратно, узнав от Лёвы, что старец, прочитав письмо-исповедь, на самом деле попросил передать ей, что в Оптиной нет для нее места. Что ж, значит, и ни о какой книге не может быть речи, деньги редакции она вернет, вот только уехать сразу же оказалось невозможным: поезд в Москву из Козельска ходил лишь два раза в неделю. Оставалось ждать.

Приятель юности, перебрался к той поре в прославленный монастырь вместе с женой, и последняя предложила Павлович все же взглянуть на давшего ей от ворот поворот отца Нектария. Любопытство пересилило обиду, а когда гостья увидела своего будущего духовного отца, оказалось, что это тот самый старец, которого она, застряв «между мирами», видела во сне. Позже, в келье батюшки она услышала: «Я очень рад, Наденька, с вами познакомиться». Потом была исповедь и сказанные после нее слова, запомнившиеся на всю жизнь: «Ты не погибла. Ты грешна, но дух у тебя истинно христианский». То же самое старец повторит и при одной из последних их встреч шесть лет спустя.

 

История Церкви знает немало примеров, когда наставники отказывали будущим ученикам, испытывая твердость намерения и смирение будущих послушников.

Например, когда к преподобному Антонию Великому, пришел преподобный Павел Препростый, учитель долго не принимал его. Он считал Павла неспособным к отшельнической жизни в силу преклонного возраста и предлагал пойти в общежительный монастырь. Желая испытать ученика, Антоний наложил на него очень строгий пост. Однако это не поколебало Павла: он постился так же, как учитель и, выдержав испытание, был принят под духовное руководство великим подвижником.

Основатель Киево-Печерской лавры, преподобный Антоний, изначально отказался принять преподобного Феодосия, считая его, наоборот, слишком молодым. Однако, увидев решительность юноши, наставник разрешил будущему игумену остаться.

Наконец, в судьбе преподобного Амвросия Оптинского был случай, когда он отказался принимать монахиню в духовные дочери. В 1865 году преставился старец Антоний (Путилов), духовный отец игумении Аполлинарии — настоятельницы Осташковского Знаменского монастыря. Через 40 дней после кончины старца монахиня написала Амвросию, прося принять ее в духовное руководство. Изначально он отказался, однако, видя настойчивость игумении, согласился: «рече Господь: грядущего ко Мне не изжену вон. Я согласен принять тебя, приходи».

 

Ангелы Оптиной пустыни

Оптина. Ни один монастырь не оставил столь глубокий след в русской литературе, — и религиозно-философской, и светской — как эта обитель на берегу Жиздры, постепенно открывавшаяся далекой от Церкви поэтессе. Едва ли до приезда она интересовалась историей этого монастыря и возрожденным им институтом старчества, хотя наверняка слышала и о посещении его Н.В. Гоголем, Ф.М. Достоевским вместе с В.С. Соловьевым, Л.Н. Толстым и жившим здесь и принявшим монашеский постриг Константине Леонтьеве. Что же влекло их и тысячи людей из всех сословий именно сюда? И кто же такие старцы?

В июне 1850 года Гоголь писал об Оптиной графу А.П. Толстому: «...Нигде я не видал таких монахов. С каждым из них, мне казалось, беседует все небесное. Я не расспрашивал, кто из них как живет: их лица сказывали сами все. Самые служки меня поразили светлой ласковостью ангелов, лучезарной простотой обхождения; самые работники в монастыре, самые крестьяне и жители окрестностей. За несколько верст, подъезжая к обители, уже слышим ея благоуханье: все становится приветливее, поклоны ниже и участия к человеку больше».

«Старчество не есть иерархическая степень в Церкви, это особый род святости, а потому может быть присущ всякому, — поясняет Иван Концевич. — Истинное старчество есть особое благодатное дарование — харизма — непосредственное водительство Духом Святым, особый вид святости. В то время, как церковной власти обязаны подчиняться все члены Церкви, старческая власть не является принудительной ни для кого. Старец никогда никому не навязывается, подчинение ему всегда добровольно, но найдя истинного, благодатного старца и подчинившись ему, ученик должен уже беспрекословно повиноваться во всем старцу, так как через последнего открывается непосредственно воля Божия. [Такое иноческое послушание, в том виде или характере, как оно проходилось среди древнего монашества епископ Игнатий (Брянчанинов) называет “высоким духовным таинством”]. То же самое вопрошать старца ни для кого не обязательно, но спросив совета, или указания, надо непременно следовать ему, потому что всякое уклонение от явного указания Божия чрез старца влечет за собою наказание»[1].

Через старца, как через пророков древности, действует и говорит Сам Господь, из чего, однако, не следует, что старец не может ошибаться: и у преподобного Серафима Саровского, по его собственному признанию, случались ошибки, когда он говорил «от себя». Человеку свойственно ошибаться, это в его природе, а старец — человек, святость не превращает его в автомат, дающий безошибочные ответы и распоряжения, но о высказываниях и поведении старца судить не ученику; дело последнего — слушать и слушаться того, кто берет на себя все его грехи.

«Однажды я спросила его [Нектария], должен ли он брать на себя страдания и грехи приходящих к нему, чтобы облегчить их и утешить, — пишет Павлович.

«Он сказал: “Да. Ты сама поняла, поэтому я скажу тебе: иначе облегчать нельзя. И вот чувствуешь иногда, что на тебе словно гора камней — так много греха и боли принесли к тебе, и прямо не можешь снести ее. Тогда приходит благодать и разметывает гору камней, как гору сухих листьев, и можешь принимать сначала”».

 

 

Старец отвечает перед Богом за всех, кто у него в послушании, будучи послушником и сам; именно по послушанию, а не самочинно, он и несет крест старчества, приобретая за десятилетия служения в монастыре необходимый для этого духовный опыт. От одного светильника зажигается другой, освещая все вокруг.

Островок святой Руси, родник живой воды в мертвящей пустыне атеизма и материализма с одной стороны, и мутного мистицизма с другой. Такой оставалась Оптина до своего разгрома, и схииеромонах Нектарий, соборно избранный старцем монастыря, был одним из последних звеньев в золотой цепи оптинского старчества, разорванного катастрофой 1917 года. О нем также писал живший в Оптиной Сергей Нилус, но воспоминания Павлович, ценны тем, что вводят нас в идущее от древнего монашества «высокое духовное таинство» старчества как иноческого послушания и в мир ее собственных послушаний старцу со всеми соблазнами и испытаниями, о которых никто не рассказал настолько откровенно. Надежда Александровна оставила нам портрет своего духовного наставника, — не только как святого, но и как человека с присущими ему немощами, — рассказав и о своих метаниях, сомнениях и обидах. Она же составила и краткое жизнеописание своего учителя. Остановимся на основных этапах этой биографии.

 

 

Старец Нектарий: штрихи к портрету

Схииеромонах Нектарий (в миру — Николай Васильевич Тихонов) родился в 1852 году (по другим данным в 1857 году) в Ельце Орловской губернии (ныне Липецкая область) в бедной семье и в семь лет остался без отца, благословившего сына перед смертью иконой святителя Николая. Коля был умным и любознательным, но учиться ему пришлось только в начальном училище — помешала нужда. Эта любознательность была свойственна ему и в монашестве: он самостоятельно выучил латынь и французский, на котором не только читал, но и говорил; обучался живописи у создавшего в Оптиной иконописную мастерскую иеромонаха Даниила (в миру — Дмитрия Болотова, выпускника Императорской Академии художеств, брата прп. Софии Шамординской, предполагаемого автора иконы Божией матери «Спорительница хлебов». — Прим. ред.); изучал математику и географию; читал не только духовную, но и художественную литературу; даже собирался в кругосветное путешествие, когда в Оптину пришло из Синода требование командировать иеромонаха на флот, но благословения на это не получил. Удивительно его глубокое проникновение не только в отечественную, но и мировую литературу. Так он однажды сказал Павлович, что нет удовлетворительного перевода на русский язык «Божественной комедии» Данте. И действительно: такой перевод, выполненный Михаилов Лозинским, появился лишь в 1942 году.

Самообразование, позволившее свободно говорить на специальные темы с профессорами и писателями, сочеталось с молитвой и полузатвором, а еще — с юродством: его келья была полна детских игрушек, с которыми он разыгрывал целые спектакли. Смысл их открывался лишь годы спустя. Например, Калужский епископ Феофан (Туляков), видя, как старец одну за другой стал своих куколок «сажать в тюрьму», «побивать» и выговаривать им что-то невнятное, подумал, что тот выжил из ума. Все прояснилось, когда архиерей оказался в тюрьме, где подвергся таким же унижениям, затем в ссылке, где пришлось страдать от произвола домовладельца. «Грешен я перед Богом и перед старцем. Всё, что он мне показывал тогда, было про меня», — рассказывал потом владыка, завершивший земной путь в безвестной могиле в 1937 г.

Был в келье старца и шкафчик, набитый всяким хламом. «Это мой музей» — говорил он, предсказывая тем самым, чем станет Оптина после ее закрытия. Но вернемся к биографии.

В монастырь он поступил 27 апреля 1873 года и был пострижен в монашество в 87-м, рукоположен в иеродиакона семь лет спустя и через четыре года — в иеромонаха. В 1912-м по настоянию архимандрита Венедикта (Дьяконова), благочинного монастырей Калужской губернии, оптинская братия собралась для выбора старца. На собрании Нектарий не присутствовал; когда послали за ним, стал отказываться: «Они там и без меня выберут кого надо». Но, когда сказали, что его ждет архимандрит, надел рясу и явился как был — «одна нога в туфле, другая в валенке». Узнав, что именно он избран духовником обители и старцем, пробовал отказаться: «Нет, отцы и братия. Я скудоумен и такой тяготы понести не могу». После, в ссылке, он признался Павлович: «уже тогда, когда избирали меня, предвидел и разгон Оптины, и тюрьму, и ссылку и не хотел брать всего этого на себя». Но послушание есть послушание. «Ну какой я старец? — говорил он ей же, — Как могу я быть наследником прежних старцев! Я слаб и немощен. У них благодать была целыми караваями, а у меня ломтик».

 

 

«Свое старчество, — подытоживает Надежда Александровна, — он нес с душевной тяготой, он не хотел и не искал его». После революции «трудности этого положения неизмеримо возросли. И он захотел уйти из Оптиной странником. Но здесь собственное духовное рассуждение помогло ему побороть это желание. Он остался».

Принявший схиму в 1920 году и тогда же, 5 апреля, утвержденный в должности скитоначальника, старец Нектарий с 21-го года числился сторожем музея «Оптина пустынь» и проживал в скиту вплоть до своего ареста в начале апреля 23-го. Монастырь, когда там появилась Павлович, официально был четыре года как закрыт, но еще существовал в виде сельскохозяйственной артели с музеем при ней, научной сотрудницей которого, а затем ненадолго и директором стала Надежда Александровна.

 

Трудности послушания

Отношения Павлович со старцем Нектарием складывались непросто. Поначалу — «бесконечный восторг… чудная тишина… неизъяснимая радость…»[2]. Первое время рядом с ним она чувствовала себя ребенком и все исчезало в его присутствии: «…Нет ни Москвы, ни моего писательства, ни страстной и злой моей молодости — есть только эта увешанная образами сияющая, душная келья и этот дивный мой отец, уже не “батюшка”, а “дорогой мой отец”». Но эти благодатные состояния чередовались с горечью и недоумением.

Иногда приходилось часами ждать в хибарке отца Нектария его приема, порой он подолгу делал вид, что не замечает Наденьку, мог назвать другим именем, случалось, давал непонятные послушания — например, прогуляться зимним вечером до соседнего села по глухой дороге, где можно было встретиться и с лихими людьми, и с волками. Многое казалось абсурдным, писательница вспыхивала, хлопала дверью, порывалась уехать. «Может быть, вы и святой, но лучше быть от вас подальше! — заявила она как-то раз старцу, — Вы меня не любите. Я больше не верю вам!». Тот обнял свою строптивую овечку и произнес: «Чадо мое! Мы любим той любовью, которая никогда не изменяется. Ваша любовь — однодневка, наша и сегодня и через тысячу лет все та же».

Все проходит кроме любви Христовой, не вмещающейся в наши «человеческие, слишком человеческие» представления о ней. Это несовпадение, осознание себя чужой и чуждой в монашеской среде, вороненком среди «стаи голубиной», толкает к бунту, желанию все бросить и уйти навстречу гибели:

 

Я — чужая в этой белой стае,
Белом стане башен и церквей,
За ворота буйный ветер манит,
Вьюжный запевает соловей.

«Вьюжный соловей» тут, несомненно, Блок и все, что с ним связано. А заканчивается стихотворение «Вороненок» так:

Помню все, что недоступно этим,
— В мантиях, спокойным и седым.
Где мы, вьюга, нашу гибель встретим
И куда с тобой летим?

 

Мемуары Павлович крайне интересны реалистичным, без елея, описанием диалогов со старцем. «Помню, я как-то говорю ему: “Батюшка, долго ли еще вы будете снимать с меня шкурки?” Он (с любезной улыбкой): “Наденька, ну посуди сама, прилично ли есть апельсины, не сняв шкурки?”»

 

Разгром монастыря и новые трудности

Снимать их между тем долго не пришлось: весной 1923 года в Оптиной закрыли все храмы и оставаться в ней разрешили лишь тем из монахов, кто отрекался от монашества. Из 250 человек (таково было на тот момент число братии) не отрекся ни один. «Изгоняемым — вспоминает Павлович — выдавалось из имущества две смены белья, кое-что из посуды — и всё».

Впрочем, выселили не всех: иеромонах Никон (Беляев) по благословению архимандрита Исаакия (Бобракова) какое-то время еще служил в Казанском храме и принимал народ. В 1924 году был вынужден перебраться в Козельск, в 1927-м арестован, приговорен к трем годам лагеря, в 1930-м выслан в Северный край в деревню Козлово Пинежского района, где на следующий год скончался от туберкулеза.

 

 

В поэме «Оптина» Надежда Павлович упомянула и его:

 

Широка, прозрачна Пинега,
Широки заливные луга.
А пески-то — белее снега,
А мягки — утопает нога.

Жарким летом по травам длинным,
По сыпучим речным пескам
На полозьях везли домовину, —
Был усопший легок и прям.

Русый волос с седым мешался,
Снова стало лицо молодым,
И тихонько он улыбался
Именинам небесным своим.

 

Арест старца Нектария пришелся на Вербное воскресение: он шел по мартовской обледеневшей дорожке и падал. Арестанта поместили в превращенном в тюрьму монастырском хлебном корпусе, а вечером Великого Четверга, когда в храме читаются 12 евангельских отрывков о крестных страданиях Спасителя, транспортировали в Козельск. Статья «за контрреволюцию» грозила расстрелом, и Павлович помчалась в Москву — к Крупской. По ходатайству последней, старца, которого Надежда Александровна выдала за своего дедушку, освободили, но душевное, и физическое состояние отца Нектария после всего пережитого было крайне тяжелым — следовало срочно подыскать жилье, чем и занялась «внучка».

Хутор близ села Плохино у Василия Осина, духовного сына отца Нектария, затем — из-за того, что «дедушке» было запрещено оставаться в Калужской губернии — село Холмищи в Брянской области. Поначалу оказавший старцу любезный прием хозяин, вспоминала Павлович, оказался «груб не только со мной и с Петром-келейником, но и с самим батюшкой». При всех тяготах тот, однако, не позволил ей искать новую квартиру, сказав, что сюда его привел Бог. Надежда была ему «как дочь и как сиделка». Через какое-то время, старец, чувствуя себя лучше, отправил ее в Петроград — обустраивать собственную жизнь. С этим возникли проблемы — наша героиня бедствовала, и ей казалось, что батюшке уже не было до нее никакого дела: он не звал ее обратно, а если отвечал на письма, то крайне сухо. Мысль о том, что ее «дорогой отец», для которого она столько сделала, поступил с ней так, как она сама никогда не поступила бы со своим товарищем, была невыносима.

«Другому бы простила, а ему не прощала, и у меня все полетело. Что-то во мне надломилось в те дни навсегда. Ушла я сначала в пьянство и разврат, ушла, попрекнув старца своими “благодеяниями” и “жертвами” ему». Остановила падение милость Божия, и произошло это, как пишет Павлович, по молитвам старца. Она вернулась в Церковь, но ушла от старца. «Думала, что все кончено и мне к нему возврата нет». Возвратиться, однако, пришлось. Но не потому, что Надежда переменила свое отношение к духовному отцу, а потому, что когда-то пообещала быть послушной и приехать на его зов.

 

 

В 25-м году старец позвал Надежду, и она отправилась в путь, не планируя оставаться в Холмищах, а лишь затем, чтобы «сдержать слово». И все же осталась, но недолго — сбежала снова. «Я не понимала, что удары любящая рука иногда наносит чисто воспитательно. И это ошибочное представление мое стало источником многих моих страданий и отпадений от старца», — объяснила она в зрелом возрасте причину своего бунта и этих побегов. Вообще же ее на редкость откровенные воспоминания о старце и его методах значительно отличаются от расхожих книжных представлений о святости, нередко проявляющей себя неожиданным обескураживающим образом. Впрочем, еще апостолами (Рим.8:5, 1Кор.2:14-15), а вслед за ними и многими подвижниками было не раз сказано, что душевный человек не может судить о духовном — остается лишь принять к сведению и смириться. Что непонятно сейчас — откроется после.

Итак, послушница снова не выдержала и уехала. Но в 1928 году, узнав, что старец опасно болен, тут же примчалась в Холмищи. «Ты всегда была моим ангелом», — признался он при той их последней и очень недолгой встрече. Удерживать Наденьку у себя отец Нектарий не стал — напротив, просил немедленно уехать и передать всем, чтобы никто к нему не приезжал — из-за этого, мол, ему будет еще больнее.

«…Я все твое возьму на себя…»— сказал он ей в их последнюю встречу. И чуть позже: «…Как придет искушение, ты только говори: “Господи, помилуй!”». На вопрос, о чем он говорит — о прошлом или о будущем, старец ответил: «И о настоящем». Надежда призналась, что ей страшно, и услышала: «А ты не бойся. Ты только сохрани Причастие — и все будет хорошо».

Старец отошел ко Господу 29 апреля 1928 года, спустя два месяца после того напутствия. Причастить умирающего по просьбе отца Нектария приехал сын известного московского старца, отец Сергий Мечёв, будущий священномученик. К слову, та же Павлович, работая в Красном кресте, добилась перевода отца Сергия из лагеря «Лодейное поле» на положение ссыльного. Этим она продлила ему жизнь: отец Сергий был расстрелян в Ярославле только в 1941 году.

Непрестанно помогала, чем могла, Надежда и другим заключенным, да и всем нуждающимся. Например, купила из последних сбережений полдома в деревне попавшему в опалу писателю Владимиру Дудинцеву. Но главным делом ее жизни, ее постоянной болью, предметом непрестанных забот, было сохранение Оптиной. И именно благодаря ей, Надежде Павлович, сохранился архив монастыря. Причем произошло это в год ухода старца, когда она уже не имела непосредственного отношения к музею, и что это, как не чудо, как не еще одно явное вмешательство Промысла?

 

После разгрома

В 1928 году, когда музей закрыли, а из Москвы, из Библиотеки им. Ленина был прислан молодой и неопытный младший научный сотрудник, жившая тогда в Подмосковье Павлович случайно оказалась в Оптиной. И предложила свою помощь, которую тот принял с благодарностью, так как «не понимал ничего ни в Оптиной, ни в книжках».

«Брать все до последнего листика! Но нам дается неделя на эвакуацию, поэтому никаких описей делать мы не можем. Достаем картонные ящики — в магазинах — и набиваем ящики. Просто что попадается под руку то и класть», — распорядилась Надежда Александровна относительно материалов рукописного отдела — монастырской летописи, журналов посетителей гостиницы, писем, в том числе автографов Гоголя, Толстого и др. В результате оказалось 250 больших коробок, которые вместе с книгами вывезли на 23 подводах. Рукописи были спасены, и после спасительница архива постоянно отслеживала их дальнейшую судьбу и распределение по разным хранилищам. А вот с книгами оказалось сложней.

«Нам очень повезло. Нам удалось за валюту купить в “Международной книге” большую часть знаменитой оптинской библиотеки для духовной семинарии святого Владимира в Нью-Йорке…», — услышала в глубокой старости Павлович по «Голосу Америки». А после узнала, что изданиями с оптинскими штампами та же «Международная книга» торговала и с Парижем. И это при том, что сам монастырь являл тогда типичную для того времени «мерзость запустения,… стоящую на святом месте…» (Мф 24:15).

Побывавшего там в 1970-х писателя Валерия Ганичева поразили навозные кучи, грязь, разрушенные храмы, остатки сломанной сельхозтехники — «пустынь, полная одиночества, разора, пустоты, мрака». И что это как не наглядная метафора происходившего в ХХ веке с Россией, переставшей быть православным царством?

 

 

Показательна и история Оптиной после ее закрытия. Сначала здесь располагался дом отдыха; в 1939-м, после раздела Польши, — концлагерь для польских офицеров, позднее расстрелянных в Катыни; по окончании Великой Отечественной — проверочно-фильтрационный лагерь НКВД для советских офицеров, побывавших в немецком плену. Затем монастырь был отдан воинской части и окончательно запустел. Но павшее в землю зерно не могло не прорасти, как не могли быть забыты имена, казалось бы, навсегда вычеркнутые из памяти поколений.

В 1996 году оптинские старцы были прославлены как местночтимые святые, а в 2000-м и общецерковно. Кроме них можно назвать еще ряд имен, также включенных в святцы: преподобномучеников Евфимия (Любовичева), Пантелеимона, Лаврентия, Серафима, Пафнутия, Рафаила, Игнатия, Викентия, Гурия, Иоанникия, Исаакия, преподобноисповедников Рафаила, Агапита (Таубе), Никона, Севастиана (Фомина), мученика Бориса — и это лишь те, кто прославлен. Их могилы, как правило, неизвестны, как и могилы миллионов русских людей, приносившихся в жертву сначала на алтарь «мировой революции», а затем — для «построения социализма в отдельно взятой стране». Примечательна и судьба мощей преподобного Нектария.

«В тридцатых годах, лет через шесть-семь после погребения, деревенские хулиганы раскопали ночью могилу, вскрыли кирпичный свод над его гробом (искали золото), вынули гроб и стоймя, открытый, прислонили к сосне. Утром ребятишки гнали лошадей из ночного, увидели гроб и поскакали к селу с криком: “Монах встал”. Колхозники побежали на кладбище и увидали, что старец стоит нетленный. Восковая кожа, мягкие руки. [Хотя после смерти] тление коснулось его тела. Одна женщина дала белую шелковую косынку. Ею накрыли лицо старца, снова закрыли гроб и опустили в могилу с пением “Святый Боже”. Потом говорили, что через несколько дней тело старца было вывезено и погребено где-то в поле. Но в Холмищах до сих пор показывают его могилу», — читаем у Павлович.

 

 

 

«Наш Бог — Бог не мертвых, но живых» (Мф.22:32). И связь с ними не прерывается. Не кончается и начатый на земле диалог, переходящий в молитву:

 

Приминается пыль по дороге
Налетевшим веселым дождем,
И целую я холмик пологий,
Приникаю горячим лицом.

От обиды моей нестерпимой,
От позорной и злой клеветы
Не укроешь меня ты, родимый,
Не захочешь укрыть меня ты.

Словно деревце, бурям открытое,
Ты растил меня в грозные дни.
Вот и бьет меня буря сердитая,
Рвет зеленые листья мои.

Дай мне силы и дай мне терпенье
Всё увидеть, услышать — и жить!
Дай нести мне земное служенье,
Чтоб небесные песни сложить!

 

Просьба была услышана, и завет старца сохранить Оптину выполнен: найдя единомышленников среди музейных работников и писателей, Павлович добилась приема у министра культуры Екатерины Фурцевой, после чего Оптина была объявлена культурным памятником, и в 1974 году началось ее восстановление. Визиты туда писателей с мировым именем сделали свое дело. Примечательно, что в 1980-м, в последний год жизни поэтессы, вносившей пожертвования на реставрацию из своих гонораров, над воссозданными куполами снова засияли кресты, предвосхищая приближение новой эпохи. Вместе с возрождением Оптиной исполнилось предвидение последнего из оптинских старцев: по словам Павлович, он пророчествовал, что могилы его не будет. И хотя первоначально старца похоронили в Холмищах, впоследствии его останки перенесли в Оптину. Мощи преподобного Нектария были обретены 16 июля 1989 года, и ныне покоятся в Введенском соборе Оптиной пустыни.

 

 

На сегодня Оптина пустынь приобрела свой прежний вид. Вокруг главного монастырского храма — собора в честь Введения во храм Пресвятой Богородицы — крестообразно расположены церкви Марии Египетской на севере, Казанской иконы Божией Матери на юге и полностью разрушенный при коммунистах, заново воссозданный в 1998 году храм Владимирской иконы на востоке. Отстроен в 2003 году и разрушенный Всесвятский храм на бывшем кладбище за оградой монастыря. Восстановлен и расположенный за рощей Иоанно-Предтеченский скит с его храмами и келиями старцев, но вход туда для мирян закрыт. Появились и новые церкви — в честь Преображения Господня (2007 года), а на территории подсобного хозяйства монастыря — в честь иконы Божией Матери «Спорительница хлебов» (2000 года). На месте погребения убиенных на Пасху 1993 года иеромонаха Василия, иноков Трофима и Ферапонта на монастырском кладбище в юго-восточной части монастыря воздвигнута в 2008-м часовня в честь Воскресения Христова.

Колокольня, башни, корпуса, Святые (южные) и Никольские (северные) ворота — все здесь как прежде. Как в старину, шумит сосновый бор, который можно отнести к еще одной из достопримечательностей Оптиной пустыни; звонят колокола, собирая богомольцев; и это дает надежду на возрождение крепкой духом России, предсказанное в числе прочих отцов и преподобным Нектарием. Явившийся Надежде Павлович незадолго до ее ухода и сказавший ей «Готовься», он, несомненно, открыл ей то, чего не успел сказать за пять неполных лет их прерывистого и часто непосильного для поэтессы земного общения. «Удары» любящей руки сменялись лаской и признаниями, какие сохранены и донесены до нас и стали частью предания. Как и стихи, чей лейтмотив — радость покаяния.

 

Не отрекись…

Врата коммунистического ада не одолели Русской Церкви, ставшей в ХХ веке Церковью мучеников, чье число существенно превышает число всех принявших смерть за Христа, начиная с апостольских времен. И Собору всех святых, в Оптиной пустыни просиявших, принадлежит здесь особое место. Это и старцы, окормлявшие русских людей c середины XIX века до 1923 года включительно, и те, кто засвидетельствовал свою верность Православию в годы самых страшных в истории гонений. Число преподобных старцев и новомучеников и исповедников примерно одинаково.

Особо выделяются стоявшие у истоков возрождения Оптиной пустыни Лев (Наголкин) и Макарий (Иванов), Моисей и Антоний (Путиловы), Исаакий (Антимонов) и Варсонофий (Плиханков), Илларион (Пономарев), знаменитый на всю Россию Амвросий (Гренков), Анатолий (Зерцалов), Иосиф (Литовкин), Никон (Беляев), Исаакий (Бобраков), Анатолий (Потапов), Нектарий (Тихонов). Что касается двух последних, то от расстрела или смерти в лагере их спасло чудо.

О старце Нектарии речь уже шла, а старец Анатолий отошел ко Господу на коленопреклоненной молитве у себя в келье за несколько часов до ареста ранним утром 12 августа 1922 года.

«Не отрекись! — Вот подвиг наших дней…», — писала Павлович, — в чем узнается завет старца Нектария. Эти слова актуальны и сегодня; не отрекись при всех испытаниях и соблазнах последних времен — и довольно с тебя. Кто мы, чтобы претендовать на большее?

 

Мы пришли от великой печали,
Все свое растеряв в суете.
На молитве ночей не стояли,
Забывали порой о Христе.

Слишком светлых чертогов не надо
Для давно огрубелых сердец.
Нам бы здесь постоять за оградой
И к ногам Твоим пасть наконец.

Ради этого только мгновенья
Мы к Тебе, задыхаясь, брели,
Мы — последних времен поколенье,
Ослепленные дети земли.

 

 

Молитва мытаря ХХ века — так можно было бы назвать поэзию Надежды Павлович. Но только такая молитва, как мы знаем из Евангелия, и бывает услышана. Это не столько литература, сколько свидетельство. Все, написанное Надеждой Павлович, переворачивает стереотипные, слишком схематичные представления о святости и открывает нам несколько иную Оптину — разоренный, но и возродившийся из небытия очаг подлинного духовного просвещения, потребность в котором так остро ощущается сегодня, на исходе последних времен.

 

Константин Кравцов