Работники винограда Христова

Пролог. Камень в Мологе

Под толщей воды, у алтаря храма Всех Святых в затопленном городе Мологе, рядом с могилой именитого гражданина Иосифа Казанина, на чьи средства была выстроена ограда этого кладбища, лежал — а, возможно, лежит и поныне — надгробный камень. С одной стороны высечена надпись: «Под сим камнем погребено тело Московского купца Ивана Григорьевича Путилова. Жития его было 57 лет; скончался 1809 года января 26-го дня», а с другой — указаны имена детей, которые воздвигли этот памятник: «Путиловы дети: Моисей, игумен Оптиной пустыни; Исаия, игумен Саровской пустыни; Антоний, игумен Малоярославецкого Николаевского монастыря»

Обычно надгробие ставят тому, кого любили. Здесь всё сложнее. Человек под камнем при жизни не одобрил бы этой надписи. Он не желал видеть своих сыновей монахами и не для того растил их, учил читать и писать, посвящал в тонкости своего дела. Камень поставили те, кто нарушил волю отца, разочаровал его, возможно, заставил страдать.

За этими тремя строками на могильном памятнике скрывается одна из самых поразительных страниц в истории русского монашества XIX века. «Путиловы дети» — это три родных брата, три великих подвижника, которые в одно время возглавляли три знаменитые российские обители: Саровскую пустынь, Оптину пустынь и Малоярославский монастырь. Прежде чем стать духовными маяками для тысяч людей, они прошли через тяжелую личную драму — конфликт с земным родителем, который готовил их к купеческому делу и до последнего видел в них опору своей старости и дела своей жизни. Чтобы понять, как из этого непослушания родилась святость, нужно вернуться к истокам. Начнем с отца — человека, который, сам того не зная, воспитал в своих детях бескомпромиссную верность — верность Христу.

 

I. Купец и его сыновья

Иван Григорьевич Путилов родился в слободе Высоцкого монастыря под Серпуховом. Десяти лет он остался сиротой, с вдовой-матерью, сестрой и меньшим братом на руках. Грамоте его выучил безвозмездно слепой иеродиакон. Писать он выучился сам, уже взрослым, урывками между делами. Первое своё жалованье, три деньги в неделю, то есть по полушке в день, он получил за то, что разматывал пряжу на полотняной фабрике. В один праздничный день он ушёл в рощу за монастырём, долго плакал там о своём сиротстве и просил у Бога помощи. Этому мальчику предстояло стать человеком, которого уважали купцы и мужики, отставные солдаты и духовные лица.

Иван поступил на службу по питейным сборам, на откуп, и прослужил всю жизнь. Начинал за харчи и платье, потом получал полтину в месяц, потом рубль, а к концу дошёл до 1200 рублей в год. Побочных доходов не брал никогда и называл их низостью и воровством. Капитала не нажил, оставил детям одно имя честного человека.

Откупная служба означала жизнь на колёсах. Куда посылал хозяин, туда переезжала семья: Борисоглебск, Романов, Пошехонье, Углич, Ярославль, Молога. Дети родились в разных городах.

 

 

Из десяти детей четверо умерли в младенчестве. Остальных он воспитывал сам. В училище не отдал никого, боялся «дичи», которая привьётся к нежным сердцам от дурного товарищества. Учил сам, а жена Анна Ивановна, урождённая Головина, следила, чтобы уроки были выучены. По праздникам ходили в церковь строем: сыновья впереди, отец сзади, «не смея ни говорить, ни оглядываться». После службы он спрашивал, что читали из Апостола и Евангелия, и радовался, если сыновья пересказывали без ошибок. Сам пел на клиросе «теноробасом», и дети вместе с ним. Дома в праздники, отдохнув после обеда, он заводил «псальмы», да так, что прохожие останавливались у окон.

Путилов был гостеприимен до беззаботности. Мог усадить за стол простого мужичка или солдата и любил всех, а его любили представители всех сословий. Сыновья запомнили его открытое лицо, большой рост, привычную сутулость и неприязнь к насмешке.

Главные надежды Иван Григорьевич возлагал на старших. Осенью 1800 года он определил Тимофея и Иону к откупщику Карпышеву, у которого, по-видимому, служил и сам. Для человека без капитала это была верная ставка: сыновья при деле, семья удержится на плаву. Через Тимофея он выхлопотал даже запись в московское купечество. Всё складывалось.

Отец не знал, что в Москве у сыновей быстро появились другие наставники. Затворница Иоанно-Предтеченского монастыря Досифея, о которой говорили, что она дочь императрицы Елизаветы Петровны и таинственная «княжна Тараканова», направила их к старцам Новоспасского монастыря. Путилов почувствовал тревогу. Тут, как нарочно, и зять Крундышев, муж рано умершей дочери Анисьи, ушёл в Саровскую пустынь.

Но это еще ничего не значило. Иван Григорьевич успокаивал себя, что сыновья, слава Богу, выросли добрыми христианами и вместо кабаков ходят в храмы и монастыри.

Отец еще не знал, что мальчики, отданные служить одному хозяину, всерьез готовились сменить его на другого…

В этой привитой отцом купеческой верности слову не было бунта или предательства земного родителя. Напротив, сыновья возвели отцовский идеал чести и служения в абсолют: они не сбегали от ответственности, а переходили на службу к Высшему Хозяину и Господину — Христу. Вся их дальнейшая жизнь показала, что они лишь сменили земной виноградник на Небесный, оставшись до конца верными слову, но данному уже пред алтарем.

 

 

II. Другой Хозяин

Бумага пришла в начале мая 1805 года. Братья писали, что ушли от прежних хозяев «за невозможностью жить у них», из-за чрезмерной строгости и несправедливости. А теперь у них «есть на примете другой Хозяин, Человек хороший и благочестивый, Которому они дали слово поступить в услужение». Сперва они съездят на богомолье в Киев, а потом побывают дома.

Отец прочёл это так, как читал бы каждый купец: все понятно, нашлось место лучше прежнего — дело житейское.

Но в Киев сыновья не поехали. Родственникам в Москве сказали, что едут к отцу, паспорта взяли на три года. И 13 мая они постучались в ворота Саровской пустыни.

Этого не нужно замалчивать. Они солгали и оставили отца без поддержки. Полгода вестей не было, и мать не знала, живы ли сыновья. Когда в ноябре пришло второе письмо, уже с просьбой о прощении и благословении, отец, по свидетельству Александра (в будущем —преподобного Антония), по малолетству своему жившему еще в родительском доме, «крайне на них оскорбился. Не только чтоб их благословить, но даже и возбранял там им долго медлить, а чтоб наискорее к нему возвратиться»[1].

К братьям в Саров шли письма от людей, которые их в этот путь благословили. Корреспондент преподобного Паисия (Величковского), новоспасский старец Александр (Подгорченков) наставлял шестью заповедями: живи, никуда не выходи, слушайся строителя и духовника, бери послушание без ропота, но береги здоровье: «сделавшися бо уродами, уже не братия вы, но братия вам служити принуждена»[2]. Досифея утешала: «Не страшитесь мирного возмущения со стороны родственников, имея Отца и Матерь, иже на Небеси»[3].

Финал этой семейной драмы наступил не вдруг и не от смягчения сердца. Отец слёг. В сентябре 1807 года, возвращаясь из Москвы, он оступился на лестнице постоялого двора, ушиб ногу, и рана оказалась тяжёлой. Через три месяца в Мологу приехал Тимофей и попросил благословения на монашество. Отец сначала был непреклонен, потом дал согласие и сказал о младшем Ионе: «Он молод, его подговорили. Я сам хочу видеть его и поговорить с ним, и родительской строгостью остановить от этого намерения».

Весной 1808-го приехали оба. К этому времени отец уже почти не вставал. 18 июня он собрал детей, чтобы благословить каждого иконой, и назначил над младшими старшего сына Кирилла. О тех, кто хочет в монастырь, он сказал: «Ты как хочешь, можешь его уволить… мне же теперь не до того». Кирилл, не ставший монахом, но ведший жизнь благочестивую и безбрачную, ответил: «Если он в сердце своём положил твёрдое намерение посвятить себя уединённой иноческой жизни, то я, со своей стороны, его от этого намерения не отвлекаю».

 

 

Так «Путиловы дети» получили долгожданное благословение.

Иван Григорьевич скончался 26 января 1809 года, на 57-м году жизни. Он ушёл во время Литургии, в ту самую минуту, когда в храме возгласили: «Станем добре, станем со страхом...» Это совпадение казалось символичным: земной купец, всю жизнь требовавший от детей стоять в церкви со страхом Божьим, сам «добре» предстал пред Высшим Судией. Накануне супруга спросила его о младшем сыне: «Куда Александра благословляешь?» И отец, чьё сердце годами противилось иночеству старших детей, собрал последние силы и выдохнул единственное слово: «Богу». В этом коротком ответе было всё — и предельное смирение перед Божественным Промыслом, и прощение беглецов, и, фактически, передача родительской власти Истинному Отцу. Тринадцатилетний Александр сам обул и одел покойного, вычесал ему голову, а затем хоронил его, облачив родителя, точно монаха, в строгое чёрное платье. Круг замкнулся: отец, не желавший видеть сыновей иноками, сам уходил в вечность, приготовленный к погребению руками будущего великого старца Антония.

 

 

III. Три дороги

Из одного решения вышли три судьбы.

Иона остался в Сарове и не сдвинулся с места. Он стал келейником парализованного строителя Исаии, возил его на тележке в храм и на Дальнюю пустыньку к преподобному Серафиму. Тот, поцеловав юношу в голову, сказал: «Спасайся, будешь монах». 6 сентября 1812 года Иону постригли и нарекли также Исайей. В 1815-м он стал иеромонахом. Его послушание было в первую очередь послушанием месту.

Тимофей ушёл искать безмолвия. В 1808 году он поехал в Москву за новым увольнительным свидетельством и там встретил казначея Свенского Успенского монастыря, ученика старца Василия (Кишкина). Вслед за ним уехал на Брянщину, а оттуда в 1811-м ушёл в Рославльские леса к старцу и постриженнику Оптиной пустыни Афанасию (Степанову). Тимофея постригли с именем Моисей, в честь преподобного Моисея Мурина. Его послушание было послушанием делу: он делал выбор сам и каждый раз увлекал за собой других.

 

 

Александр, самый младший, ждал дольше всех. Ему было пять лет, когда он сказал отцу: «Тятенька, я хочу в попы». Он наряжался в полотенце вместо епитрахили и кадил всех мячиком на шнурке. Раздавал детям пряник, разрезав на кусочки, «вместо антидора». В 13 лет писал братьям в Саров, что хочет быть «таковым, как вы теперь находитесь». Письмо попало в руки родителей, и он «пострадал очень чувствительно»[4]. Потом были два года службы у того же откупщика, а потом Гроза 12-го года. В сентябре он вышел из пылающей Москвы с хозяйским добром. К нему подскакал поляк, приставил пистолет ко лбу и выкрикнул: «Пенензы!» Кошелёк с золотом он отдал, но на волю не отпущен. 10 дней носил на спине французскую добычу. Бежал ночью, под ливнем, босым, полуодетым, и чудом добрался до Ростова. Все нажитые деньги пропали. Позже он напишет брату: «Сундука не смотрю; червям точить, а ворам украсть нечего… как покойно, как приятно стало на сердце!».

 

 

В конце 1815 года он писал брату осторожно, просил не посылать писем прямо на свое имя и признавался: «Я так боюсь худых следствий». 4 января 1816-го он тайно выехал из Москвы и бежал, как «от Иродова меча». В лесу, не зная дороги, отпустил вожжи, и лошадь сама вывезла его к келье брата. Его провожатому Иосифу Антонову повезло меньше. Он вернулся в Ростов один, ему не поверили и заподозрили в убийстве. Полгода Иосиф просидел в остроге, пока не пришло письмо от Тимофея.

Через 10 дней Александр надел короткий крашенинный подрясник, весь в пятнах и заплатах, и позже говорил, что тот казался ему «драгоценнее царской порфиры». Отдал себя старшему брату «в полное и безвозвратное распоряжение». «Приехал погостить, а прожил у него 24 года», вспоминал он[5]. Его послушание было послушанием человеку.

6 июня 1821 года Моисей, Антоний (Александр принял постриг в 1820-м) и еще двое монахов пришли из Рославльских лесов в Оптину пустынь. Калужский епископ — будущий Киевский святитель — Филарет (Амфитеатров) давно хотел устроить при обители скит и искал людей, знающих настоящую пустынную жизнь. Они выбрали место в густом лесу, срубили огромные сосны, поставили келью, в которой поначалу жили впятером, потом храм Иоанна Предтечи. Антоний рубил лес наравне со всеми, корчевал пни. Моисей просил у владыки схиму, но получил приказ принять священство и в декабре 1822-го стал иеромонахом.

 

 

IV. Моисей-строитель

В 1825 году Моисея избрали настоятелем Оптиной пустыни. Он не противоречил, рассчитывая через 10 лет уйти в уединение. Однако пробыл настоятелем 37 лет.

Обитель, которую он принял, была небогатой и захолустной. За без малого четыре десятка лет вокруг неё выросла каменная ограда с семью башнями, восемь гостиничных корпусов для паломников, новая трапезная и библиотека, мельница, кирпичный и черепичный заводы. Расширили собор, поставили кладбищенскую церковь. Земельные владения выросли почти вдвое. Всякое строительство преподобный начинал, «имея всего каких-нибудь пятнадцать рублей», и деньги находились. Нищий у него всегда получал кров и хлеб, ищущий духовной пищи — мудрое наставление, а запутавшийся в делах — разумное руководство. Он любил цветы, и в скиту их сажали множество.

Он возродил издание святоотеческих книг, а в 1829 году позвал в скит старца Льва, а потом и Макария. Отдал им духовное руководство обителью и вверил себя их попечению. Для многих в Оптиной это было новым и пугающим: откровение помыслов, вера старцу, послушание без рассуждений. Старая братия возмущалась и писала доносы.

 

 

Труднее всего было с епархиальной властью. С 1834 по 1851 год Калужской кафедрой управлял епископ Николай (Соколов).

По наветам недоброжелателей у преосвященного Николая сложилось мнение о неискренности подвигов старца Льва и, соответственно, предвзятое отношение к оптинским старцам. Он вмешивался в хозяйство, отнял у Моисея право по своему усмотрению постригать и назначать, а лучших монахов переводил в другие обители. В 1839-м епископ забрал у Моисея и Антония (об этом далее). Настоятель вынес этот период молча и видел в нём «Божественный Промысл, направляющий его на борьбу с собственными страстями».

Справедливости ради, необходимо отметить, что отрицательное мнение о преподобном Льве изменилось у преосвященного Николая после смерти старца — приехав в Оптину, епископ служил соборне панихиду, а потом и литию на могиле Льва. В разговорах с настоятелем и братией владыка высказывал к почившему уважение и откровенно сожалел, что по недоразумению не ценил старца при жизни и верил «несправедливым толкам о нём».

Странно, но тот же человек был строг к брату до жестокости. Дневник Антония сохранил сцену 1823 года. Тот вечер начался с того, что Антоний, будущий начальник скита, явился на исповедь и утаил часть грехов. Старец не допустил его к службе. Антоний потом исповедался «во всём чистосердечно со смирением» и ждал жестокого наказания. «Весьма кротко и с соболезнованием обо мне выговоры мне он делал», записал он, «и в заключение всего сказанного велел написать на сердце восемь пунктов». Первый: «отвержение своего разума и воли иметь». Второй: «при встрече с каждым лицом поставлять себя худшим, в каком бы то месте ни было». Последний: «аще случится в чём-либо паки погрешить, исповедывать то чистосердечно, как есть, без лукавства».

Через 15 лет, когда Антоний, измученный Малоярославцем, задумал уйти, Моисей ответил ему письмом, которое больно читать даже теперь. «Не я тебя поставил на степень, занимаемую теперь тобою: Господь поставил тебя… Решительно тебе говорю, возлюбленный, и именем самого Господа Иисуса подтверждаю, умолкни отселе отзывами ропотливыми на должность»[6]. Он знал, что делает: Антоний принимал каждое слово старца «как от самого Господа».

Человек, привыкший отвечать за собственный выбор, оказался перед необходимостью принять волю, которая была ему самому не по душе. Он мог распоряжаться собой, мог отказаться от схимы и принять священство, мог прожить 37 лет в должности, к которой готов был на десять. Но распоряжаться судьбой брата он мог, только приказывая ему то, что сам когда-то принял: послушание.

Когда преподобный Моисей умер, в ящике его стола, где хранилась монастырская казна, нашли один гривенник. Больше ничего. Четыре десятка лет он распоряжался деньгами, строил корпуса, содержал гостиницы и мельницы — и не оставил себе ни копейки. Антоний, узнав об этом, сказал: «Эх, не разглядел батюшка гривенник, а то и его истратил бы на бедных!» Это была шутка, но за ней стояла правда: брат знал, что Моисей отдал бы последнее. Гривенник стал последним символом человека, который всю жизнь был казначеем чужого добра и не нажил своего.

 

 

V. Антоний-страдалец

Он не просил этого назначения. 30 ноября 1839 года епископ Николай неожиданно вызвал скитоначальника в Калугу и поставил игуменом Малоярославецкого Николаевского Черноостровского монастыря. Антоний вернулся в скит только проститься. «Со многими слезами и сердечной скорбью и тугой» уехал из места, где прожил 18 лет и надеялся закончить дни.

В обитель он прибыл накануне Николина дня, за полчаса до вечерни. Братия встретила его во святых воротах с крестом. «Купно и крест мой встретил меня, который я со слезами и облобызал», писал он скитским старцам, а следом рассказал сон. Он уснул, и ему явился лик отцов, а один из них, «якобы первосвятитель», сказал: «Ведь ты был в раю, знаешь его; а теперь трудись, молись, и не ленись!»[7]

Ему было нелегко. После пяти лет в лесу и восемнадцати в скиту Малоярославец показался «великою шумною столицею». Город стоял на большой дороге. Монастырь, разорённый в 1812 году, только вставал из руин, и братия была составлена из двух общин. Больные ноги неделями не позволяли игумену покинуть келью, и распоряжения он передавал через помощников. Из Оптиной приходилось присылать людей, потому что монахи уходили, а он никого не удерживал.

 

 

Работал преподобный на пределе сил. Когда позволяло здоровье, служил две литургии — раннюю и позднюю. Сам пел и читал на клиросе и, как писал в 1842 году, «капустку с огорода прибирать помогал». В храмовый праздник святого Николая, 9 мая, бдение шло шесть часов, потом он служил молебен, принимал гостей и в тот же день на почтовых мчался в Калугу поздравить епископа с днём ангела. Когда в 1848-м пришла холера, он с городским духовенством водил крестные ходы вокруг Малоярославца, по семь часов каждый, на больных ногах. Юродивого Емелю, местную достопримечательность, он на торжественной трапезе усадил рядом с собой и потом говорил: «Два дурака рядом сидели»[8].

Когда в мае 1842 года через Малоярославец проезжал святитель Филарет, Антоний осмелился сказать ему о своей неспособности к управлению. Тот улыбнулся: «Что ж делать! Хоть ты не у́мен, да игумен». Через два дня Антоний, сопровождая гостя, повёл его помощников по Оптинскому скиту, провалился под мостиком в грязь и вывихнул плечо. Ночью пришёл к нему сам митрополит и спросил: «Что это с тобой случилось?» Антоний потом сказал, что упал не зря: этим он уберёг владыку, ведь тот собирался идти той же дорогой.

Но радости в этом послушании не было. Через три года он попытался сложить полномочия и обратился к епископу: «Слухи о перемещении вас на высшую степень еще более придали мне побуждений к молчанию». Тот ответил: «Всякий человек сотворен свободным в мыслях, желаниях и даже действиях», и не уволил. В следующем году он снова писал архиерею, и снова получил отказ.

 

 

Антоний писал Моисею: «Вот я и игумен… живу в светлых, теплых и пространных кельях, но имею горя противу вашего чуть не вдвое, и кажется перешел бы в темное некое и сырое подполье, лишь бы получить свободу». Он просил у брата благословения уйти. Получив жёсткий отказ, ответил: «Когда Вы определили, чтобы я умолкнул… с покорностью повинуюсь Вам, и за святые молитвы ваши одолжаюсь обучаться молчанию». Молчал он полтора года. Потом написал брату снова: «Я питал себя надеждою, что Вы мне, как блудному сыну, объятия свои отч отверзете, и помилуете меня немощного душою и телом; а Вы приговор сделали мне страдать без конца». Моисей ответил иначе: «Ежели душа более живет там, где любит, нежели где человек пребывает телом, то твоя душа любовию живет с нами в Оптиной пустыни. Подобным образом и моя душа любовию неотлучна от тебя в Черноостровском твоем монастыре».

После этого письма Антонию стало легче. Он ещё семь лет нёс должность, но «скорбение его уже не доходило до тяжкого уныния»[9].

В 1850 и 1851 годах он ездил в Москву собирать пожертвования и там встретился с родными: с единственным семейным братом Василием, с которым не виделся 21 год, и с Исаией, которого не видел тридцать три. Московский митрополит Филарет (Дроздов) полюбил смиренного игумена, часто звал служить с собой и наконец сам ходатайствовал перед Калужским владыкой.

9 февраля 1853 года Антоний сдал монастырь новому игумену. Отслужил благодарственный молебен «о благополучном тринадцатилетнем пребывании» и выехал в час пополудни. 12-го приехал в Оптину. «С одним только гривенником прибыл на хлебы», писал он потом другу. И снова гривенник! Что может лучше символизировать бескорыстность братьев Путиловых?

Моисей встретил его праздником, «яко обретеся погибшая драхма», и отвёл ему тёплую келейку, «из которой кроме неба некуда более и смотреть»[10].

 

 

VI. Исаия-затворник

Пятьдесят четыре года провёл он в Саровской пустыни, с 13 мая 1805-го до апреля 1858-го. За это время он выезжал за ограду считанные разы: в 1817-м сопровождал игумена в Петербург, в 1842-м был вызван в Тамбов, в 1850-м принимал палицу в Козлове, в 1856-м съездил в Оптину к братьям.

Он не учился нигде. В личном деле в графе «Где обучался» написал: «Никаким высшим наукам школьным не обучался, кроме изучения одной русской грамоты читать и писать». С 1822 года он казначей, первый помощник и доверенное лицо игумена Нифонта, тот самый человек, у которого в руках счёты, ключи и книги. Он отвечал за отчётность, за то, чтобы у трёхсот человек была крыша и хлеб, за мелочи, которые превращают обитель в место, пригодное для жизни и служения.

В марте 1842 года, после кончины Нифонта, епископ Тамбовский Николай (Доброхотов) хотел поставить в Саров своего родственника. Братия воспротивилась. Не дожидаясь чиновника из Кадома, она сама провела выборы и 28 марта единогласно избрала Исаию. Начальство возмутилось, началось дознание. Тогда за саровских иноков заступились оба святых Филарета, Московский и Киевский, и дело прекратили. Указом от 11 июля Исаия был вызван в Тамбов, где епископ оказал ему «тёплый приём». Игуменом он стал 15 августа 1846 года.

 

 

Монахи потом вспоминали, что при нём «пустынь пользовалась таким спокойствием и согласием в братии, каких при других настоятелях не было». Он перестроил зимний храм, поставил пять позолоченных глав, построил гостиницу на 13 номеров, привёл в порядок библиотеку и архив. При нём Авель (Ванюков) начал собирать материалы для истории обители. Про саму власть он писал братьям с изумительной горечью: «Мне кажется, что я в хлопотах не спасаюсь, а совершенно гибну». В молодости он пел про себя «нощь убо прейде, а день приближися». Теперь пел: «день убо прейде, а нощь приближися».

Сохранилась и память о преподобном Серафиме. Исаия стоял у его тела 2 января 1833 года, когда установили кончину, и потом участвовал в отпевании. Один монах, пришедший в Саров за благословением к Серафиму, услышал от преподобного про Исаию: «Это ангел, а не человек». Молодого послушника Иону Серафим когда-то поцеловал в голову. В 1848 году в письме Авелю Исаия подробно изложил, как жил старец Серафим на Дальней пустыньке: его молитвенное правило, подвиг столпничества. Книга Иоасафа о Серафиме («Сказание о жизни и подвигах блаженныя памяти отца Серафима, Саровской пустыни иеромонаха и затворника» 1849 года) его не удовлетворила: «жизнь праведного старца мне известна более, нежели Тихонову».

Его огорчало, что после смерти Серафима в Сарове почти перестали давать благословение на пустынное житие. Иоанну Короткову, бывшему насельнику Лавры, он всё же разрешил затвориться в келье.

В августе 1856 года, предчувствуя близкую кончину, Исаия просил двухмесячный отпуск, чтобы проститься с братьями. В Оптиной, куда он приехал 5 сентября, «радостно и трогательно было свидание». Через полтора года его не стало.

Его похоронили на северной стороне алтаря Успенского собора, рядом с Исаией первым — Зубковым: «по любви к нему носил его имя, подражал жизни его, душами они жили нераздельно, теперь и тела их лежат рядом». Имя стало его биографией.

 

 

VII. Святая Троица

С 1842 года по февраль 1853-го три родных брата одновременно возглавляли три знаменитые обители: Моисей — Оптину пустынь, Исаия — Саровскую, Антоний — Малоярославецкий монастырь. Иеромонах Климент (Зедергольм) тонко подметил разницу между ними: «Старший из трех братьев, о. Моисей, как будто на то и родился, чтобы быть начальником; настоятельские скорби и труды… переносил с необычайным великодушием и твердостью, даже будто и не чувствовал их тяжести. Другие же братья нередко изнемогали под бременем настоятельства». И они действительно изнемогали — каждый по-своему. Исаия писал братьям, что «в хлопотах не спасается, а совершенно гибнет». Антоний просил освободить его от должности и получал отказ за отказом. Один только Моисей нёс бремя молча — и, может быть, потому что бремя было его собственным выбором.

Каждый из троих жил в своём монастыре, и собраться вместе не могли. Но они писали друг другу.

В Саровском архиве хранятся письма «о монастырских делах» с 1807 по 1862 год. Письма шли в обе стороны. Исаия жаловался на тяжесть настоятельства; Антоний писал брату почти каждую неделю и не предпринимал ничего без его благословения; Моисей отвечал, ободрял, а иногда и приказывал. Из этих строк видно то, чего никак не выведешь из формуляров: три старца, у которых почти не осталось общего быта, продолжали держаться друг за друга.

Письма не были только деловыми. Исаия писал Моисею о саровских событиях, о пожаре, о том, как братия растёт, — и тут же просил: «Потщись и ты, брате, писать ко мне о вашем спасении». Антоний, которому переписка заменяла скит, писал Моисею почти каждую неделю: «Не могу я без писем от Вас быть, они мне вместо утешения». Из писем Исаии мы знаем, как преподобный Серафим жил на Дальней пустыньке; из писем Антония — как он тосковал по скиту; из писем Моисея — что он думал о старчестве, о братии, о смерти. Три голоса, три обители, один «ум Христов» (1Кор.2:16).

Высшая точка наступила в сентябре 1856 года, и продлилась она недолго. Исаия приехал в Оптину 5 сентября с иеромонахом Авелем. 8-го, в праздник Рождества Пресвятой Богородицы, и 14-го, на Воздвижение, братья отслужили вместе литургию. Три игумена — три родных брата — стояли у одного престола. Моисей, настоятель Оптиной, служил как хозяин; Исаия, саровский игумен, приехавший проститься; Антоний, вернувшийся в скит после 13 лет Малоярославца. Оптинская братия «с благоговением смотрела на этот святолепный собор духовных мужей»: три настоятеля, три брата, три разных судьбы — и один алтарь. На следующий день Исаия уехал в Калугу, а оттуда в Саров.

Больше они не виделись.

 

 

VIII. Убыль

Дальше время идёт только в одну сторону.

Пять лет спустя памятного воссоединения, с Великого четверга до Фоминой недели 1858 года, Исаия ежедневно служил, простудился и заболел горячкой. Умер он в апреле, а на второй день его похоронили рядом с тезкой. Через четыре года, весной 1862-го, слёг Моисей. 6 июня его постригли в схиму, о которой он просил ещё 40 лет назад, а 16-го он «тихо отошёл ко Господу». Незадолго до конца он говорил об Антонии: «Он настоящий монах, а я не монах!»

Антоний пережил старшего на три года. Целый год он избегал людей, а первые 40 дней читал по нему Псалтирь. Когда просили записать воспоминания, отвечал отказом: каждый раз при имени Моисея подступали слёзы. «Тайну о сокровенной духовной жизни» брата он «унёс с собой в могилу». Моисей являлся ему во сне почти каждый день и «подавал решение в некоторых недоуменных случаях».

Новому настоятелю, младше себя на годы, старец кланялся в землю и, приходя, ждал в передней, пока его заметят. Однажды в двунадесятый праздник ему поставили стул рядом с настоятельским. Он упросил разрешения читать поучение с кафедры, как при Моисее, лишь бы не сидеть на почётном месте.

Схиму он принял 9 марта 1865 года, в день своего семидесятилетия, келейно, потому что не мог ходить. Перестал выписывать книги, потому что ему «теперь уже ничего не нужно». Написал крупными буквами: «Не теряй времени!», повесил над постелью и говорил окружающим: «Ведь я теперь новоначальный». 24 июня в последний раз пришёл в скит на праздник Рождества Иоанна Предтечи. С 7 июля пошла болезнь, и целый месяц он не переставал принимать людей. Одной из духовных дочерей, плакавшей у постели, сказал с улыбкой: «Что делать? Хоть жаль, а надо батьку на погост нести».

Вещи и книги, которых у него было более двух тысяч томов, он давно раздал. Перед смертью раздал и образки — а было их больше тысячи. «Если бы можно было, самого себя растерзал бы и раздал бы всем по кусочку», сказал он. За неделю до конца приготовил схиму и одежду для погребения, чтобы «не засуетились, не то наденут». За два дня положил на столик свечи, ладан и кадильницу для отпевания.

7 августа, в субботу, во время воскресного бдения, он позвал настоятеля, объявил, что умирает, и попросил благословения. Потом велел трижды ударить в колокол. Так полагалось возвещать о кончине, а он хотел, чтобы братия знала заранее. Прочли канон на исход души, он сам начал: «Благословен Бог наш всегда, ныне и присно». Потом вдруг грозно взглянул влево и поднял сжатую руку. Духовник с крестом вздрогнул, но пересилил себя и трижды перекрестил умирающего. Тот успокоился, дважды вздохнул и третьим вздохом предал душу Богу.

Хоронить себя он завещал на новом кладбище, рядом с духовной дочерью, инокиней Евфросинией: «Да стою ли я, чтобы по мне служили панихиды?» Епархиальный архиерей распорядился иначе: положить его в Казанском соборе рядом с Моисеем, «чтобы братья, в продолжение жизни своей вместе подвизавшиеся, и по смерти своей покоились вместе».

Отпевание состоялось 10 августа, при большом стечении народа.

 

 

IX. Преподобные отцы наши

Двое из трёх братьев причислены Церковью к лику преподобных: Моисей и Антоний, оптинские старцы. Их почитают вместе с Львом, Макарием, Амвросием и остальными подвижниками Свято-Введенского Козельского монастыря, чьё общее дело они закладывали, когда Оптина была ещё «затерянной в калужских лесах обителью». Память Моисея совершается 16 (29) июня, Антония — 7 (20) августа, а 26 декабря Церковь празднует обретение их честных мощей.

Исаия в святцах не значится. Но в Саровской пустыни, как и в Оптиной, его помнят и чтут. Он был игуменом, который привнес в свою обитель многолюдство и покой, хранил память о преподобном Серафиме и не дал этой памяти исчезнуть. Захоронение его, скорее всего, утрачено: в 1951 году Успенский собор, у алтаря которого он был погребён, взорвали.

 

 

Эпилог. Эпитафия без камня

Вернёмся к камню в Мологе. Он лежал у алтаря церкви Всех Святых, рядом с могилой купца Казанина, и на нём были три игуменских титула и слово «Путиловы дети». Теперь мы знаем эти имена и даты.

Исаия († 16 апреля 1858), игумен Саровской пустыни. Моисей († 16 июня 1862), архимандрит, настоятель Оптиной пустыни. Антоний († 7 августа 1865), игумен Малоярославецкого Николаевского монастыря, старец Оптинский. Братьев в надписи называют не по отчеству и не по заслугам, а по обителям, тем самым «игуменствам», которые увели их из отцовского дома и развели в разные стороны.

В 1940-х годах, при заполнении Рыбинского водохранилища, Молога была затоплена — вместе с церковью Всех Святых, с кладбищем, с надгробием Ивана Григорьевича Путилова. Город ушел под воду, и 130 000 человек из шести сотен населенных пунктов были переселены. Надпись дошла до нас только потому, что кто-то успел её переписать. Камень остался на дне — а текст, который сыновья велели высечь на нём, пережил и камень, и церковь, и город.

Отец, наверное, не написал бы этого текста. Он растил сыновей для себя. Но они услышали голос другого Хозяина, того самого, что «вышел рано поутру нанять работников в виноградник свой» (Мф.20:1). И «Путиловы дети», имея полное право ответить «имей мя отречена» (Лк.14:19), не сделали этого, но, как овцы, послушались голоса Его и пошли за Ним, потому что знают голос его (Ин.10:3-4).

Их же молитвами Всемилостивый Господь да сопричтет нас овцам избраннаго Своего стада!

 

Игорь Анатольевич Рыжов,

Старший специалист паломнической службы

Паломнического Центра Московского Патриархата,

Ответственный секретарь журнала «Православный паломник»